Этьенн и не его тень

24

Веенстра говорит тихо, но одним коротким словом рассекает сгустившийся воздух, ранит тяжестью сказанного, царапает заплетенной в голосе хрипотцой.

Увязает в ране фюрстова беседа, тонет маменькин полушепот, увядает до шелеста заоконный дождь, повисает в комнате короткая тишина.

Ханна смотрит на свои руки, на пыльно-розовую тафту, на измятый батистовый платочек, на испятнавший его кармин.

Где успела ссадить, порезаться?

Между тонкими пальцами, у основания безымянного, кровоточит едва заметный укол.

– Ханна! – вскрикивает маменька.

Чуть ли не руками, привстав, всплескивает. Но одумывается вовремя. Гости ведь. Нужно вести себя сдержанно.

Ханна тоже сдерживается.

Сдерживает головную боль, накатившую внезапно дурноту, муть перед глазами. И зарождающееся внутри раздражение.

Кто выдумал все эти дурацкие правила? Почему нельзя просто уйти?!

Можно ведь. Повод есть. Слава Хранителям, нашелся!

– Мне нехорошо, – бормочет Ханна.

– Где вы поранились? – спрашивает Веенстра хрипло.

Обращается к Ханне напрямую. Так, словно они давно знакомы. Так, словно одни в гостиной.

Ханна молча стискивает зубы. Стискивает в кулаке злосчастный батистовый платочек. Стискивает дурацкую тафту.

И, подхватив подолы, одним махом оказывается на ногах. Тошноты, мути перед глазами – как ни бывало.

Зато крепчает долбящаяся в виски боль, и нарастает, придавая силы, раздражение.

Ханна начинает сердиться.

Только что она желала, чтобы на нее обратили наконец внимание.

Теперь же – снова хочет стать незаметной.

И вообще: если гостям разрешается нарушать правила приличий, почему нельзя хозяевам?

– Приношу свои извинения, – произносит Ханна, стараясь звучать как можно строже.

Обращается к Веенстре напрямую. Так, словно они давно знакомы. Так, словно одни в гостиной.

И, развернувшись, шагает к выходу.

Воздух в доме снова полнится шумом дождя. И шелестом пыльно-розовой тафты. И дробным перекатом каблучков.

Наскоро вымыв руки и убедившись, что кровь из ранки остановилась, Ханна спешит в маменькины комнаты.

У нее никогда в жизни так не болела голова. Как будто внутри черепа поселилось что-то чужеродное, маленькое и злое, и изо всех сил колотит острыми молотками.

«Не нужно было вчера столько плакать, – думает Ханна, захлопывая за собой двери. – И ночью. Что толку в плаче? Ведь слезы не лечат болезни».

По вчерашним словам маменьки, мэтр Або, фамильный доктор Каса дас Флорес, считает, что у папы есть еще несколько лет.

Значит, Ханна должна удачно выйти замуж и родить здорового сына.

Вот и все. Что тут сложного?

А чтобы не оказаться третьей женой сорокалетнего ярла Кецеля, Ханне следует выбрать кого-то другого, пока маменька с папой ее не просватали.

Вот и все. Это очень просто.

Почему же не получается?

Но прямо сейчас Ханну беспокоит совсем иное: лед к вискам, маменькина лаванда и мятные капли утром не помогли. Нужно применить средство посильнее.

Мэтр Або, конечно, не одобряет деревенские снадобья, однако маменька прячет в своей туалетной комнате шкатулочку с шестью крошечными фиалами.

Эту круглую шкатулочку из ореховой древесины папа привез маменьке в подарок – давным-давно, когда между Изонисом и Южными королевствами были добрососедские отношения и торговые грузы досматривались не очень строго.

Шесть фиалов внутри – из зачарованного запретной магией камня. Если поместить в них лекарство – оно станет в разы сильнее, а если яд – любое противоядие будет бессильно.

Однако прибегать к помощи этих фиалов опасно: потусторонняя магия всегда требует оплаты. За использование таких снадобий приходится платить временем жизни.

Хорошо, что Ханна еще молода. У нее вся жизнь впереди, и не жалко пары часов – или даже дней – в обмен на мгновенное избавление от боли. Это просто невыносимо! Да и потом – все равно никто не узнает.

Когда Ханне было лет семь и кто-то из слуг притащил из деревни детскую лихорадку, отчаявшаяся маменька капала ей на язык из обсидианового фиала.

Ханна отлично помнит и вяжущую горечь зелья, и недовольный рокот папенькиного голоса. А еще лучше она помнит небывалое, невероятное чувство легкости и освобождения, охватившее ее, как только удалось проглотить лекарство. Все плохое ушло, и осталось только хорошее. Ханна тогда сразу уснула, а проснулась совершенно здоровой.

Она стала единственным выжившим ребенком в Каса дас Флорес – из тех, кого родные не успели отослать за пределы фюрстовой земли. Из тех, кому не посчастливилось заболеть.

Маленькие детские сердца не могли справиться с выламывающей кости болью, переставали гнать по жилам вскипающую кровь и просто-напросто останавливались.