Этьенн и не его тень

26

Ханна отправляется к себе и не смеет выйти наружу.

Она долго плачет, отказывается от принесенного хмурой Беттиной обеда и наконец засыпает, свернувшись калачиком под измятым покрывалом.

Пыльно-розовая тафта небрежно сброшена на ковер. Ханна решила ненавидеть это платье до конца жизни.

Сверху лежат нижние юбки. И еще несколько – в сундуке, усыпаны высушенными бутонами жасмина и листочками изонисского лавра. В кружеве одной из них – крошечная портновская булавка.

Ханна видит такую во сне, маленькую и золотую.

Но теперь не удивляется, не тянет руку, чтобы потрогать, а отступает подальше.

Как и в прошлый раз, булавка расплавляется в капельку, набухает, делится, кружит водоворотами. И вот они – золотые озера внимательных глаз. Вездесущие, жуткие. Смотрят прямо на Ханну. Наблюдают, оценивают.

Она пятится, однако за спиной – шумный дождь, мокрый плющ, мертвое лицо прапрабабушки Ренны.

И тоже золото. Платье, расшитое золотистыми птицами, радостный солнечный свет, семицветье маменькиного столичного наряда.

Как же красиво: лимонная тень сплетается с кукурузными рыльцами, желтый ирис – со свежим медовым, южный горчичный – с осенней осиной, и над всем этим великолепием превалирует закатное золото.

Но красота бликует чужими отражениями: гладкий мраморный пол, танцующие огоньки свечей, пятна тумана, серебряные мышиные хвостики.

Отшатнувшись в испуге, Ханна оборачивается и видит, как прапрабабушка Ренна, высунувшись из своей бронзовой рамы, размыкает бледные губы.

– Кровь, – говорит она тихо. – Кровь. Вы стрелялись?

Заплетенная в голосе хрипотца Ханне знакома, и глаза у прапрабабушки Ренны не карие, а отчего-то голубые. Не мигая смотрит она мимо Ханны и задает следующий вопрос:

– Где вы поранились?

«С кем она говорит? – думает Ханна. – И о ком? Кто стрелялся? Тот ее юноша?»

Нужно снова обернуться, но как же страшно оказаться к прапрабабушке Ренне спиной. Тем более что лицо ее вдруг испещряется мелкими белыми шрамами, заливается жидким золотом.

– Чистое золото, – с удовлетворением произносит стоящая рядом Алика.

«Откуда она здесь? – думает Ханна. – И зачем? Что происходит? Меня выдали замуж?»

Мир заплывает гладким сверкающим золотом, залепляется, ослепляется, и Ханна тоже закрывает глаза, не в силах выдержать безумие этого блеска.

Однако даже сквозь зажмуренные веки она видит опирающуюся на трость фигуру, слышит хриплый надорванный голос. Но никак не может разобрать, что же он говорит.

Золото распадается на тончайшие волоченые нити, вплетается в темно-зеленый шелк альтабаса.

Но продолжает сверкать металлический аграф, горит «лебединая кровь», сияет восьмилучевая звезда крестострела.

– Где вы поранились? – спрашивает Веенстра. – Кровь на ваших руках...

Ханна опускает голову. Что у нее с руками? Да ничего особенного: в левой – испятнанный кармином батистовый платочек, в правой – терцероль. Запах черного пороха обжигает ноздри.

Что это? Терцероль выстрелил?

Ханна всего лишь хотела вынуть раухтопазовый фиал из маменькиной круглой шкатулочки, но вместо этого почему-то взяла папин пистолет из запертого на ключ футляра. Как такое возможно? Ведь папа никогда не расстается с этим ключом.

– Не будь неблагодарной дочерью, Ханна, – улыбается папа.

Папина улыбка стекает по его лицу, золотая маска стекает по губам Веенстры, вышитые птицы прапрабабушки Ренны зеленеют, чернеют, рассыпаются в прах.

Золото оказывается позолотой, облезает с маменькиного семицветья, облетает с папиного парчового жилета.

Веенстра медленно опускает голову, дверная ручка балконной двери поворачивается, терцероль изрыгает красно-желтый огонь, и черный дым, и пороховой смрад.

Ханна просыпается от звука выстрела, подскакивает на кровати, сбрасывает влажное от пота покрывало.

Нет никакого золота, никакого выстрела, никакого смрада.

Непогода разошлась не на шутку, зимняя гроза разрывает небо молниями, оглушает землю раскатами грома.

Гром ее и разбудил.

Голос Веенстры все еще звучит у Ханны в ушах, и она вдруг вспоминает, где уже слышала похожий.

С такой же усталой хрипотцой, с точно такой же надорванностью.

В Каса дас Флорес раньше часто приезжал папин закадычный друг детства. Приезжал – а потом перестал. Потому что, как сказала подросшей Ханне маменька, его навсегда забрало море.

Ханна была слишком мала и не помнит ни лица его, ни имени, но с удивлением понимает, что запомнила голос.

Тот папин друг всю жизнь плавал на кораблях и перекрикивал ветер.

Такая надорванная хрипотца бывает в голосе тех, кто слишком много и долго кричал.

От этой мысли Ханне и самой хочется кричать. Она закрывает горящее лицо руками, всхлипывает.