Этьенн и не его тень

27

– Там другие нежданные гости приехали, – сообщает Ханне Беттина. – Хозяин им сказал, что вы нездоровы. И велел ужин принести.

Беттина стукает подносом о столик и бросается подбирать валяющуюся на ковре одежду. Пыльно-розовая тафта протестующе шуршит.

Ханна шмыгает носом и мотает головой.

Ей не хочется есть. Не хочется узнавать, что там за новые гости, не хочется разговаривать, не хочется жить. Да она и не сможет, если ее отдадут за этого кошмарного Веенстру.

Настолько кошмарного, что из-за него Ханне теперь снятся кошмарные сны.

– Вы ж сегодня с утра не емши! – Беттина неодобрительно фыркает и бормочет вполголоса, выкладывая накопившиеся за день новости. – Как этот колдун желторотый убрался, хозяин сам не свой. Виданое ли дело: такому калеке – свататься!

– П... почему «желторотый»? – Ханна кутается в покрывало. Раз папа объявил ее больной, мог бы и прислать кого-нибудь разжечь камин.

– Почему, почему... – Беттина ходит кругами, задергивая на высоких окнах шторы. – Потому! Лет-то ему сколько?

– Сколько? – шепчет Ханна. У нее пересохло во рту, а все кувшины с водой в ее комнатах уже пусты. Она тянется налить из принесенного Беттиной.

– Мало! – Та отбирает бокал, наполняет, сует Ханне в отчего-то дрожащие руки. – Он кронпринца нашего сильно помладше будет.

Сделав несколько торопливых глотков, Ханна едва не промахивается мимо подноса. Она и вправду чувствует себя нездоровой.

И даже не пытается вспомнить, сколько кронпринцу Кади лет. Он... в общем, довольно молодой.

– Весь хромой, кривой, магией прошитый, – продолжает бормотать Беттина. – Как жив еще вообще?

Ханна громко и протяжно вздыхает.

– Чего это вы? – Беттина останавливается, смотрит пристально. – Радоваться надо, а из-за ваших капризов весь дом на ушах.

– Радоваться? – поражается Ханна.

– А то! – подбоченивается Беттина. Седеющие кудряшки воинственно топорщатся надо лбом. – Пару лет-то всего потерпеть!

– Пару лет?!

– Конечно! Вы, мунни Ханна, послушали бы родителей – так всем хорошо бы стало. Разве кто своей дочери плохого пожелает? Вы ж во вдовьей жизни как сыр в маслице кататься будете.

– И ты туда же! – Ханну охватывает гнев. – Я выйду замуж за того, за кого захочу! И не для того, чтобы становиться вдовой!

Жар приливает к ее щекам, и Ханна внезапно ощущает невероятный голод.

Впрочем, негодование всегда придавало ей сил, разгоняло по жилам кровь, а сейчас – пробудило еще и желудок.

Она решительно придвигает к себе поднос. Что бы там ни было, а в одном Беттина права: поужинать действительно стоит.

– Ты просто не понимаешь, – говорит она, торопливо прожевывая каждый кусок и так же торопливо запивая водой. – Я даже смотреть на него не могу, он одноглазый, весь в шрамах, и еще эта маска...

– Пф! – фыркает Беттина. Усевшись на пуфик напротив, она с довольным видом наблюдает, как Ханна поглощает еду. – Смотреть не можете, а шрамы рассмотрели. Чепуха! Да Веенстры эти – сызмальства при военных делах; конечно, он в шрамах будет. А маска его – вам очень даже на руку: и рожи не видать, и задушит она его скоро. Колдуны далеко, а в наших краях южная магия всегда боком выходит.

– Чепуха – это то, что ты несешь, Беттина! Никого эта маска не задушит, она, наоборот, лечебная. Со временем такое золото растворяется и восстанавливает плоть, и... В общем, ты ничего не знаешь! Ни про южную магию, ни про то, что случилось во дворце.

– Чего это я не знаю? – снова фыркает Беттина. Ее выцветшие глаза искрятся то ли лукавством, то ли самодовольством, Ханне не разобрать. – Как вы Веенстру уродом обозвали? Так он не обиделся, ведь урод и есть. Такому за счастье, если на него посмотрит кто. – Она замолкает, что-то обдумывая, и продолжает, уже другим тоном: – Не дурите вы, мунни Ханна, выходите за Веенстру. Вот вы согласия сразу не дали, он разозлился и ушел, а на хозяина теперь смотреть страшно – так переживает. Да и вам тут взаперти сидеть – так себе забава.

– Я не взаперти! – возражает Ханна, отодвигая последнюю тарелку. – Не хочу – и не выхожу! И вообще, за кого я замуж пойду – совершенно не твое дело.

«Значит, никто не заметил происшествия на балу, – думает она. – Никто не обратил внимания на то, как он ко мне подходил, иначе слуги бы знали».

– Не мое – так не мое. – Беттина пожимает плечами, однако Ханна видит, что ее безразличие – напускное, притворное. – Да только вы своими нехочухами родителей в могилу загоните, а сами в порту окажетесь.

– В порту? Почему в порту?

– Дак а куда, по-вашему, деваются безмужние, безземельные, безденежные сиротки? Как им пропитание-то добывать?

Сообразив наконец, что Беттина имеет в виду, Ханна краснеет. Сначала от смущения, затем – от возмущения.

– Беттина! Ты что! Этих женщин не упоминают в присутствии приличных девушек!

– А я и не упоминаю, я прямо говорю! Коли не пойдете за Веенстру – всех погубите. Зря вас папенька баловал, надо было в строгости растить.