Это лицей, детка!

***

Кириллов спал чуть меньше восьми часов. Голова трещала с самого утра. В ночь со вторника на среду Передрочук убрала «двойки» по геометрии и поставила «четвёрку» в триместре.

«Интересно, она вообще спит? – подумал Кириллов. – Или она, как Штирлиц, спит двадцать минут,» – усмехнулся он.

Остались музыка и информатика. Кириллов решил непременно подойти к учителю музыки. Что касалось информатики, то оставалось лишь ждать и надеяться на лучшее.

Первым уроком был английский. В силу того, что Шольц была задействована на приёме устного русского, обе группы сидели вместе. За три минуты до звонка в кабинет вошла Семченко. Она гневалась, потому что люди не сдали согласия на манту. Кириллов тоже забыл его. Вообще, он стал очень много забывать в течение последнего года. Кириллов пообещал принести ту макулатуру к литературе, которая стояла четвёртым и одновременно заключительным уроком. Ему был вполне понятен гнев Семченко, ибо она головой отвечала за те бумажки.

Группе Кириллова учитель дала задание и более никоим образом с ней не взаимодействовала. А вот со своей группы она спрашивала какую-то проверочную, причём спрашивала весьма жёстко.

«Двадцать одна грёбанная минута девятого,» – посмотрев на часы, подумал Кириллов. Потратив в сумме двадцать минут, Кириллов сделал половину работы, на этом он решил остановиться. Всё оставшееся время он писал свои мысли на полях тетради. Он сидел в гордом одиночестве. Глобально ничего не хотелось, разве что лечь на диван под монотонное бурчание говорящей головы из телевизора. В очередной раз соврав, что всё будет хорошо, предаться мечтаниям о спокойной жизни без авралов. Более ничего не хотелось. Плохо, когда не хочется чего-то хотеть – появляется тоска и серость, всеобъемлющая, всепоглощающая серость. Кириллов устал от долгов по учёбе, от криков Семченко – от всего.

– Наконец-то, – тихо сказал Кириллов, когда прозвенел звонок, вернувший его из философских размышлений в реальность.

На основах инженерной деятельности Кириллов тридцать минут заканчивал работу по черчению, оставшиеся десять он читал параграф учебника о сечениях, разрезах и прочих тонкостях черчения.

На перемене он поднялся на пару лестничных пролётов вверх, в кабинет музыки. Кириллов рассказал занимательную историю о том, что работу он писал, но почему-то получил «единицу». Учитель написала на каком-то листочке его фамилию и класс, сказав, что поищет.

– Прошу извинить за предоставленные неудобства, – сказал Кириллов, отдавая несогласие Семченко. Он понимал, что должен был сдать документ три с половиной часа назад, но не сдал, а Семченко должна была сдать все бумажки в ту самую среду, отчего он посчитал верным извиниться.

– Этим женщины и отличаются от мужчин! – воскликнула Семченко. – Они перекладывают ответственность с больной головы на здоровую, мужчины же принимают весь удар на себя.

Задумавшись, Кириллов не согласился с Семченко. Он встречал достаточно много ответственных девушек и крайне безответственных парней, иногда всё было наоборот, но никакой закономерности, связанной с половым признаком, он не наблюдал. Кириллов слышал про некоторые исследования, доказывающие, что мозг женщин устроен несколько иначе, чем у мужчин. В них доказывалось, что женщины обладают более ярким проявлением чувств, эмоций и прочих прелестей жизни. Но ни в одном из исследований Кириллов не вычитал, что «женщины перекладывают ответственность с больной головы на здоровую».

На уроке Семченко говорила о том, что в течение третьего триместра нашим героям придётся выучить порядка пяти стихотворений. В рамках школьной программы Кириллов не очень любил стихотворения, ибо их нужно было учить, ему была ближе проза и размышления о ней. Пока Семченко говорила о стихотворениях эмигрантов, сложной судьбе Пастернака, Кириллов читал «Собачье сердце» Булгакова, на его взгляд, – одно из немногих стоящих произведений во второй части учебника по литературе.