Это лицей, детка!

***

Кириллов вяло карабкался по лестнице на четвёртый этаж. Невероятно болело абсолютно всё. Казалось, будто со всей силы пробили пресс, потом избили арматурой, задели печень, а «на десерт» прострелили колени. Всё это было из-за того, что двумя днями ранее Кириллов встретил одну шикарную гражданку, и они минут двадцать активно занимались кроссом. После трёх месяцев, проведённых на лыжах, непривычно бегать, знаете ли. Но то было пять километров, тренер обещал дать все десять в описываемый день.

На английском была совмещёнка. Кириллов сидел на своём месте в гордом одиночестве. Через десять минут после звонка в класс вошёл Леонидов. Он сел рядом с Кирилловым, хотя его никто не приглашал, и были свободные места.

«Сука!» – в сердцах подумал Кириллов, считавший Леонидова нерукопожатной крысой. Он не имел большого количества единомышленников по данному вопросу, может, таковые и были, но они не высказывали своё мнение. Правды ради, Кириллов тоже не так чтобы сильно показывал своё презрительное отношение, чаще он просто мысленно слал его ко всем... а потом вёл беседу с Егором о потерянном поколении.

Кириллов был заядлым «камчатником», причём камчатником-одиночкой. Он мог какое-то время сидеть с кем-то, кто не вызывал у него отвращения, но в глобальном плане Кириллов предпочитал сидеть один, ибо можно было развалиться на два стула, точнее, на полтора: большая часть тела – на одном стуле, а левая рука находится на спинке соседнего стула.

Несмотря на совмещёнку, на уроке поддерживался какой-никакой порядок. Наши герои разбирали новую тему. Кириллов был далёк от этого. Он пришёл к выводу, что имело смысл явиться на последний урок – на биологию и, может быть, на литературу. И то на литературу ради одного – послушать философские размышления Семченко, среди них было достаточно вещей, с которыми Кириллов был не согласен, но были и вещи, с которыми он соглашался на все сто.

Перед литературой Кириллов отдал Семченко макулатуру, мол, ближайшие три дня он не явиться на занятия, так как будет на соревнованиях.

Фишка в том, что Кириллов проболел неделю, хотя как неделю? Дня три поумирал, а потом четыре дня блаженно ничего не делал. Эта была первая литература на неделе, отчего Кириллов не владел материалом, потому он сидел с большими глазами и слушал допрос по новому (для него) материалу.

А вообще, класс неделю как занимался поэмой «Василий Тёркин». На предыдущем уроке Семченко показывала подробную презентацию, которую класс должен был законспектировать.

В ходе допроса она пришла к выводу, что никто ничего не запомнил, кроме Даши; она одна отвечала на вопросы, причём отвечала по схеме «вопрос – ответ». На памяти Кириллова это был первый случай, когда она так хорошо отвечала, обычно она сидела молча, хотя какие-никакие знания имела.

– Когда была напечатана первая редакция поэмы, Аня? – Семченко обратилась к Акишкиной.

– Я за даты не отвечаю! – с долькой хамства ответила она.

«Твою мать!» – подумал Кириллов.

– Ты за даты не отвечаешь?! – выпала в осадок Наталья Михайловна. – Это произведение из общей программы, да любой восьмиклассник должен знать это! – Семченко особым образом относилась к произведениям о войне, Кириллов был согласен с этим, ибо война – штука, к которой каждый должен уважительно относиться.

Он не знал, что было за разделение, ибо если такового не было, Акишкина не ответила бы так, как ответила, но Кириллов понимал одно – её ответ был хамоват и дерзок, а это является нарушением определённых норм.

«Чем больше живу, тем больше не люблю людей,» – подумал Кириллов, которого достало, что на каждом уроке Семченко кто-нибудь да пытается начать выяснять отношения, причём что бы не произошло, основная масса всегда считала Семченко заведомо неправой.

Наталья Михайловна прямо предложила Акишкиной перевестись в восьмой «Г»:

– ... «Англичанка – дура, классная – тоже!», – Семченко попыталась прочитать мысли Акишкиной.

«Или просто Анка – дура, – подумал Кириллов. – Да хрен она куда свалит. Глисты ноют, что живут в жопе. Это социология. Но вне жопы они нежизнеспособны. Это уже биология,» – он слегка (или не слегка) пренебрёг некоторыми тонкостями биологии.

Потом Семченко сказала, что через неделю каждый должен выучить фрагмент из поэмы. Кириллову не хотелось учить. Он был готов читать, рассуждать, но не учить, впрочем, вариантов не было.

– Кто не придёт в среду, тот никогда у меня не получит «пятёрку» в триместре! – блефовала Семченко.

«Беда у нас с патриотизмом! Не прививается он, – подумал он. – А всё из-за девяностых. Специально ведь работали, чтобы избавиться от советской идеологии, от любви к Родине в детских головах. Беда в том, что это получилось, причём получилось настолько хорошо, что теперь его хрен привьёшь,» – Кириллов не так чтобы хорошо относился к Советскому Союзу, но признавал, что в нём было достаточно хорошего, например, очень хорошо прививалась любовь к Родине. Кириллов понимал, что текущему обществу будет очень тяжело прививать любовь к стране, и точно с помощью «Важных разговоров» ничего не привить, разве что эффект будет обратен тому, на который надеется «верхушка». Нужно с самого детского сада воспитывать патриотизм в детских головах, народная мудрость гласит: «Воспитывать ребенка надо пока он поперек лавки ложится, а когда вдоль лавки ляжет, то воспитывать уже поздно – надо перевоспитывать».