Это мой ребенок, дракон!

Глава 2.5

Я вышла из таверны в густые сумерки. Ветер с моря утих, но холод никуда не делся — забирался под платок, щипал уши.

Плотнее закутавшись в платок, я понеслась к кладбищу. Цветов у дороги конечно не было, рано еще. Но свекровь проверять не будет. Она редко бывала на могиле сына, я и припомнить не могла когда? На праздник почтения разве что.

Впервые я задумалась, отчего она так спокойна? Редко вспоминает единственного сына, не плачет ночами. Я с тех пор, как увидела малыша, дышать без него не могу. А она есть, спит, треплет языком с торговками, как ни в чем не бывало.

Если б не могила мужа, я бы и вовсе засомневалась, был ли он когда-нибудь или это просто сны?

Деревенское кладбище лежало за низкой каменной стеной на краю деревни, там, где заканчивались огороды и начинался пологий склон к реке. Место было тихое, продуваемое, и вечно сырое — даже летом. Я толкнула скрипучую калитку и вошла.

Могилы стояли тесно. Деревянные резные доски, потемневшие от дождей, некоторые совсем вросли в землю. У богатых — каменные плиты с именами, у бедных — просто холмики с табличками, которые размывало каждую весну.

Я остановилась у таблички с именем Рольф Грау.

Холмик еще не успел осесть, но уже зарос жёсткой бурой травой. Табличка выцвела, буквы едва читались.

Я присела на корточки, выдернула пару сорных стеблей, подровняла холмик руками, утрамбовала землю у основания таблички, чтобы не заваливалась. Руки сразу стали грязными, но это было даже кстати.

И всё это время я ждала, что почувствую хоть что-нибудь. Горе, тоску, благодарность — что угодно, что полагается чувствовать жене на могиле мужа.

Ничего.

Я смотрела на его имя и не могла вспомнить лица. Всплывали куски: тяжёлые руки с широкими ногтями, щетина на подбородке, запах — кислый, хмельной, как из бочки с забродившим суслом. Кажется, он много пил.

Вместо памяти лишь обрывки.

Тёмная кухня. Рольф сидит за столом, перед ним пустой кувшин и опрокинутая кружка. Лужа на столе. Я стою у двери и боюсь войти, потому что он смотрит мимо меня стеклянным взглядом, а это значит — лучше не подходить, лучше не говорить, лучше вообще не дышать. Свекровь за моей спиной подталкивает вперёд: «Чего встала, подай мужу ужин!» И он поднимает голову, и в его глазах нет ничего — ни зла, ни любви, ни даже узнавания. Пустота. Как будто я — мебель.

Я моргнула, и видение растаяло.

— Прости, Рольф, — сказала я зачем-то. — Я тебя не помню. Но если у нас с тобой был сын, то приди ко мне во сне, расскажи про него.

Ветер шевельнул бурую траву на холмике, будто ответил. А может, просто ветер.

Я вышла с кладбища, аккуратно притворив калитку, и побрела домой. Теперь торопиться было некуда — пусть свекровь думает, что я долго сидела у могилы и горевала.

Сама я на ходу думала о завтрашнем дне.

Документы за пазухой грели душу. Жаннетта Морель, няня с рекомендациями и опытом.

Завтра мне нужно уйти, чтобы свекровь не хватилась сразу, не побежала искать, не подняла шум. Значит, нужен повод.

В дом я вернулась так поздно, что свет уже не горел. Свекровь дремала у камина, закутавшись в одеяло, но услышав меня, встрепенулась. На столе стояла её пустая плошка, тщательно выскобленная.

— Ты долго, — буркнула она, не повернув головы. — Я есть хотела, ждать не стала. Каши не осталось, сама виновата.

Раньше меня бы это задело. Бывало, от обиды щипало в глазах, и я отворачивалась к стене, чтобы свекровь не заметила. Но сегодня внутри было тихо и спокойно.

— Ничего, матушка, — сказала я ровным голосом. — Я у могилки посидела, яблоко нашла в кармане, перекусила.

— Яблоко она нашла, — передразнила свекровь. — Откуда яблоко-то? Купила небось?! Я тут горбачусь, спину ломаю, а ты за моей спиной…

— Дичку! Дичка эта, старая.

Свекровь сплюнула и отмахнулась.

— Посуду помой, совсем порядку в доме нет.

Я молча собрала её плошку, ложку, кастрюльку, кружку из-под отвара и вышла во двор. Вода в кадке подёрнулась тонкой коркой льда. Я разбила её кулаком, сполоснула посуду и тщательно вытерла тряпкой. Руки покраснели, но я почти не чувствовала холода.

Вернулась, поставила чистую посуду на полку. Свекровь уже легла в кровать и храпела там.

Я прокралась к лестнице на цыпочках, ступая по тем половицам, которые не скрипят — за два года я выучила каждую. Третья от стены, потом сразу пятая, потом у самой стенки до лестницы. Наверх — пропуская вторую ступеньку и предпоследнюю.

Я разделась до нижнего платья, забралась на мешок, подтянула лоскутное одеяло к подбородку и продолжила размышлять, как быть.

В том виде, что я на базаре торгую, в особняк идти нельзя. На порог не пустят. А в летнем платье я и половину дороги не пройду, замерзну.

Купить новое не на что, украсть грешно.

Что, если соврать, что меня обокрали? Нет, врать в глаза я не умела.

Я так и не успела ничего придумать, на меня накатил тяжелый сон.