Это сказал Фараон

ПРОЛОГ. Катастрофа

Мы с ехали в лагерь саиров, чтобы договориться не о мире — о нападении. Нужно было, чтобы Заннар ударил по храмовому комплексу достаточно больно, чтобы дворец получил повод перенести священные границы. Достаточно аккуратно, чтобы это выглядело не как наш заговор, а как очередная дерзость кочевников.

По привычке я попыталась мысленно вызвать интерфейс очков, и на мгновение стало физически больно от его отсутствия.

Ни сетки орбит. Ни расчётов. Ни слоя с привязкой к рельефу. А здесь была ночь, песок, чужое тело и необходимость торговаться от имени царевны, которую я знала хуже, чем траекторию ближайших спутников Дуат-4.

— Царевна, — сказал Заннар вместо приветствия.

Он стоял у входа в шатёр, высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, свалявшимися в толстые косички. На некоторых поблёскивали золотые кольца. На вид ему было около двадцати пяти, но в лице уже жила привычка не ждать милости ни от людей, ни от богов.

Он посмотрел на меня, потом на Эйдана, и губы его скривились.

— И храмовый пёс.

Эйдан чуть склонил голову. Мягко. Опасно.

— Сын пустыни.

— Не называй меня так, если хочешь выйти отсюда с ушами.

Я едва удержалась, чтобы не посмотреть на собачьи уши Эйдана. Не время.

* * *

— Вы хотите, чтобы саиры погоняли жрецов, — сказал Заннар наконец. — Саиры не любят жрецов. Но если их район достанется кемети, то зачем мне поднимать пыль? Зачем утомлять моих курамов?

— Чего ты хочешь? — спросила я.

Заннар улыбнулся. Медленно, почти лениво.

— Царевну в жёны.

Я посмотрела на него. Потом на его стражу.

— У царевны уже есть жених. Такой перестановки не будет.

Заннар пожал плечом.

— Тогда храма тоже не будет.

Эйдан тихо произнёс:

— Царевна может предложить иной дар.

Я ненавидела, когда он говорил так, будто уже знал, какое решение я приму. Но в этот раз он был прав.

— Земли вдоль одного из притоков Налори, — сказала я. — Не храмовый район. Не священные границы. Однако достаточно воды для стоянок, достаточно травы для курамов, достаточно далеко от дворца, чтобы саиры не просили разрешения на каждый вдох.

Заннар перестал улыбаться. Он смотрел на меня долго. Слишком долго. В его глазах не было доверия. Только расчёт и веселье человека, который увидел, что добыча кусается. Потом Заннар усмехнулся.

— Хорошо. За речные земли мы ударим по храму. Несколько раз. Так, чтобы жрецы вспомнили, что их боги живут высоко, а ноги у них всё равно на земле.

Я выдохнула не сразу. Сделка. Мы получили сделку.

И вот тогда под землёй что-то загудело.

Сначала тихо — будто далеко, очень далеко, в глубине планеты проснулся огромный механизм. Стол задрожал. В чаше пошла рябь. Костяные метки сдвинулись по коже карты.

Все замолчали. У меня похолодели пальцы.

Это был не обычный подземный толчок. Гул шёл ровно, слишком ровно. Не хаотичная сейсмика, не обвал пластов, не движение разлома. Частота нарастала слоями: низкий вибрирующий тон, поверх него второй, тоньше, почти на грани слуха.

Как перед запуском. Как перед разрядом.

Шатёр прыгнул, словно его поддели гигантской ладонью. Опоры выгнулись. Светильник сорвался с крюка, ударился о стол, масло плеснуло по карте. Один из саиров бросился тушить пламя, но тут воздух вокруг стал сиреневым.

Не отсветом. Не заревом. Сам воздух.

Я вскинула голову.

Второй толчок был сильнее. Полог шатра рвануло вверх. Сухие ремни лопнули с хлопком, мокрая ткань взвилась над нами, как чёрное крыло, и исчезла в ночи. В лицо ударил ветер, полный песка и электричества.

И тогда мы увидели храмовый комплекс. Далеко, за линией низких холмов, из земли поднялся столб света.

Он был не огненным. Не солнечным. Слишком холодным для пламени, слишком плотным для молнии. Сиренево-белый, ослепительный, он прорезал ночь от песка до звёзд, будто кто-то снизу пробил небо копьём.

Я перестала дышать.

Столб бил строго вверх. В ту точку, где по расчётной траектории должен был идти «Эклипс».

Мысль была простой и такой страшной, что мозг сначала отказался её принять.

В небе вспыхнуло. На мгновение там появился второй огонёк — маленький, белый, почти обычный. Как звезда. Только звёзды не вспыхивают так близко. Не дёргаются. Не оставляют рваный след. Не начинают падать.

Ветер ревел. Стражники кричали. Курамы рвались с привязей, мотая тяжёлыми головами и скребя песок роговыми лапами. Сиреневое свечение расползалось по пустыне, скользило по лицам, по блестящим камням, оружию, глазам людей, и все смотрели вверх.

Звезда падала.

Медленно — только потому, что была очень далеко. На самом деле я знала: это быстро. Слишком быстро. Так входят обломки. Так горят фрагменты корпуса, если защитные поля не удержали удар. Так умирает орбитальный корабль, когда ему нечем больше сопротивляться атмосфере.

Капитан.

Почему первым всплыл именно он, я не успела понять. Наверное, потому что он всегда стоял на мостике так, будто сам корабль держится на его прямой спине. Потому что говорил: «Мне нужен прогноз, а не красивый способ сказать, что мы обречены». Потому что я иногда задерживала на нём взгляд на полсекунды дольше, чем следовало, и думала, что ничего страшного. У меня нет планов.

Планов действительно не было. Теперь не было и капитана.

Не только его, пара офицеров, с которыми мы шутили за обедами, покладистый техник Милз. Люди, которые вчера были фоном привычной жизни, а сейчас один за другим вспыхивали в памяти, как аварийные сигналы.

И только потом я вспомнила о собственном теле. Оно тоже было там. На «Эклипсе».

Белая точка в небе раскололась. Один фрагмент ушёл в сторону, другой потянул за собой длинный сиреневый хвост. Свет на мгновение стал ярче, и пустыня ответила ему странным низким стоном.

Эйдан первым пришёл в себя.

Он поднял руки — широкий жест, слишком точный, слишком хорошо рассчитанный для человека, который должен был быть потрясён гибелью собственного тела. Сиреневый свет лёг на его лицо, на высокие собачьи уши, на тёмную кожу, и в эту секунду он действительно мог сойти за жреца древнего бога.