Евфимия. Опальная невеста.

Пролог.

Евфимия. Опальная невеста
Пролог

Фима не любила слово «разведёнка». В нём было слишком много жалости, ненужного сочувствия и чужих выводов, к которым она не просила прилагать своё имя. Она предпочитала говорить проще — живу одна. Без уточнений, без вздохов, без неловких пауз, которые так любят заполнять окружающие.
Сорок пять лет — возраст, в котором уже не надо ничего доказывать. Ни себе, ни миру. Всё, что могла, она доказала раньше — бессонными ночами, сорванными сроками, сорокапятиминутными перекурами на лестнице, когда руки дрожали от усталости, а голова продолжала считать: ткань, фурнитура, зарплаты, аренда, налоги.
Её мини-швейная фабрика не была красивой с картинки. Не было там белых стен, дизайнерских ламп и вдохновляющих надписей. Было просторно, светло, чисто и шумно. Машины гудели, утюги шипели, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то просил нитки нужного оттенка. Фима не сидела в отдельном кабинете — не потому, что не могла, а потому, что не хотела. Она работала вместе со всеми: кроила, проверяла швы, принимала заказы, иногда сама садилась за машину, если сроки поджимали.
Они шили много и разного. Форма для ресторанов — строгая, износостойкая, без излишеств. Униформа для офисов — аккуратная, одинаковая, без права на фантазию. Корпоративные заказы — когда нужно быстро, много и чтобы «вчера». Это не была мода. Это была работа. Настоящая, честная, без глянца.
Подруги шли разными путями. Одна открыла ателье — с зеркалами, манекенами и клиентками, которые долго выбирают между «чуть приталить» и «оставить как есть». Другая ушла в онлайн — курсы, марафоны, вдохновение за деньги. Фима выбрала производство. Не самое благодарное направление, зато устойчивое. Её редко хвалили, но всегда платили.
Развод случился тихо. Без скандалов, без делёжки, без «ты мне жизнь сломала». Просто в какой-то момент она поняла, что устала тащить на себе не только бизнес, но и взрослого мужчину с вечными сомнениями, страхами и жалобами. Он хотел поддержки. Она — партнёрства. Они говорили на разных языках. Когда он ушёл, стало тише. И легче.
Психолог появился позже — не потому, что Фима «сломалась», а потому что решила разобраться. Понять, где она сама, а где ожидания, навязанные кем-то другим. Психолог советовал странные, на первый взгляд, вещи. Например, работать с глиной. Руки, говорил он, лучше головы знают, где напряжение.
Фима купила несколько мешков глины. Сначала просто мяла её, сидя за столом на кухне, потом начала лепить чашки, блюдца, маленькие чайники. Неидеальные, с неровными краями, но живые. Потом появились краски. Потом — роспись. Белая поверхность, синие узоры, цветы, линии. Не фарфор. Она это знала. Но что-то очень близкое по ощущению.
Её любимая кружка стояла отдельно. Самая первая. Белая, с синим рисунком, немного кривоватая. Она берегла её как память — не о прошлом браке, не о трудностях, а о моменте, когда вдруг стало ясно: я могу. Не идеально, не как в учебнике, но могу.
Вечерами Фима любила сидеть с чаем и телефоном. Интернет был её вторым университетом. Она смотрела всё — от лекций по истории до видео, где француженка с сильным акцентом рассказывала о своём «родовом мыле». Оливковое, лаванда, травы, долгий процесс, запахи, терпение. Фима слушала, запоминала, откладывала в голове. Мыло она уже пробовала варить — аккуратно, для себя и подруг. Получалось не сразу, но получалось.
Иногда ночь подкрадывалась незаметно. Экран светился в полутьме кухни, чай остывал, а Фима листала очередную рекомендацию. В тот вечер ей попалась книга. Про попаданку. Она усмехнулась. Не её жанр. Слишком много там обычно истерик, восторгов и глупых решений. Но что-то заставило открыть.
Она читала без особого интереса. С иронией. Подмечала нелепости. В какой-то момент поймала себя на мысли, что глаза закрываются. Чашка с чаем стояла рядом. Рука соскользнула, фарфор — пусть и ненастоящий — ударился о пол и разлетелся осколками. Звук был резкий, короткий.
Фима не успела ни испугаться, ни разозлиться.
Воздух вдруг стал густым. Тяжёлым. Его стало мало. Грудь сдавило, словно на неё навалили что-то огромное. Запахи ударили сразу — сладкие, резкие, незнакомые. Дым. Ладан. Пот. Ткань касалась кожи слишком плотно. На шее что-то тянуло и давило. Голова кружилась.
Она открыла глаза — и не поняла, где находится.
Высокие фигуры вокруг. Чужие лица. Свет откуда-то сверху. Тесно. Жарко. Тело не слушалось. Руки были не её. Волосы тянуло назад так сильно, что слёзы сами выступили на глазах. Ожерелье врезалось в шею. Дышать было трудно.
Молчи, — всплыло в памяти вдруг ясно, как голос из детства.
Когда молчишь — слышишь главное.
Фима — или уже не Фима — не произнесла ни слова. Глаза метались, цепляясь за детали: одежда, лица, странные головные уборы, чужая речь. Всё было неправильно. Всё было не здесь и не сейчас.
Сознание плыло. Мир качнулся.
И где-то на грани, прежде чем тьма накрыла снова, она поняла одно:
это не сон.