Фактор крови

ГЛАВА 1. КОНЕЦ АНТРАКТА

«Мы наивно полагали, что сможем купить нашему второму поколению нормальную, спокойную жизнь, расплатившись за нее собственной искалеченной молодостью. Но тьма не признает откупных. Она просто меняет носителя».
— Джессика Ричардсон.

Стелла

— Давай! Дави!

Мой голос звучит сдавленно, пока лицо почти вжимается в собственные колени. Я чувствую, как натягивается каждое мышечное волокно под плотной тканью черного боди, как сухожилия горят, протестуя против угла наклона. Лин с тяжелым выдохом наваливается на мою спину, практически перенося на меня весь свой вес. Торс наконец-то полностью соприкасается с ногами, сдавливая грудную клетку. Кончики пальцев судорожно цепляются за жесткий атлас мысков пуант. Мне мало этой тянущей боли. Я осознанно ищу физический предел, потому что изматывающая, пульсирующая тяжесть в мышцах — единственный способ заставить разум замолчать.

— Если я сломаю тебе позвоночник, то официально заявлю полиции, что это было изощренное самоубийство, — доносится сверху голос Лин, в котором сквозит легкая усмешка.

Мы обе знаем, что этот добровольный телесный мазохизм давно стал нашей ежедневной рутиной.

Я дважды бью ладонью по старому дубовому паркету. Лин мгновенно убирает давление и протягивает мне руку. Я принимаю помощь, рывком поднимаясь на ноги. Суставы отзываются тихим, отдающим в колени хрустом.

Сквозь огромные стрельчатые окна с потемневшими от времени рамами — такие обычно украшают фасады старинных дворцов, а не современные здания кампуса — льется густой, медовый свет уходящего солнца. Он ложится широкими горячими полосами на вытертое дерево пола, очерчивает каждую пылинку в лучах и мягко скользит по моей легкой танцевальной юбке, согревая остывающую кожу. Лин отходит к деревянному станку, закидывает на него ногу в шерстяном гетре и прикрывает глаза, подставляя лицо закатному теплу.

Занятия давно закончились, коридоры Академии погрузились в тишину, но она продолжает составлять мне компанию.

Она не видит того, что всегда фиксирует мое зрение. За матовым стеклом массивных двустворчатых дверей угадывается темный, неподвижный силуэт. Мужчина в костюме. Моя персональная охрана от «Спектра».

Я отворачиваюсь к подоконнику и беру махровое полотенце, промокая влажную шею.

— Ты пойдешь сегодня на вечеринку к ребятам с театрального? — спрашивает Лин, лениво вытягивая носок. — Говорят, они сняли отличный лофт. Будет шумно. И там точно появится Колин. Он все уши мне прожужжал, пытаясь выведать твои планы.

Я заставляю губы растянуться в выверенной годами, безупречной полуулыбке.

— Если я заявлюсь завтра с похмельем, мадам Дюбуа заставит меня крутить фуэте до потери сознания прямо у станка, — произношу я, выдерживая лукавую паузу, прежде чем добавить: — Поэтому, конечно, я иду.

Лин расплывается в довольной, теплой улыбке. Она и не ждала от меня другого ответа. Искусство требует жесткой дисциплины, выжимая все соки, но добровольно вычеркивать себя из социума я больше не планирую. До семнадцати лет я была похожа на безмолвную тень, запертую в собственном теле. Я буквально не могла лишний раз открыть рот, намертво скованная чужими правилами и невидимыми границами. Теперь всё иначе. Мне жизненно необходим этот шум толпы, смех, чужие голоса — любая иллюзия обычного, неконтролируемого бытия.

И тем более… Колин.

Моя маленькая, старательно оберегаемая слабость. Мой крошечный, личный бунт. Он — олицетворение всего нормального, понятного и светлого. В его плавных движениях нет скрытой угрозы, в его взгляде нет той пугающей тяжести, способной раздавить волю. Он смотрит на меня прямо и открыто, не пытаясь разобрать на части или присвоить. Разрешить себе эту легкую симпатию, отвечать на его сообщения, соглашаться на вечеринки — значит доказать самой себе, что я живая. Что я имею право выбора.

***

Мы с Лин покидаем гулкие коридоры Академии, почти сбегая от классической строгости в шумную, многообещающую суету наступающего вечера. Я перекидываю лямку спортивной сумки через плечо, позволяя себе раствориться в этом пьянящем предвкушении грядущей ночи.

Разумеется, я прекрасно осознаю, что моя независимость имеет плотную, осязаемую тень. Где-то на периферии зрения, в слепых зонах и за тонированными стеклами припаркованных автомобилей, всегда маячит «Хищник 2-3» или «Хищник 0-12». Оперативники «Спектра» лишены имен, их личности стерты и заменены протоколами. Я никогда не пыталась заглянуть за их непроницаемые темные очки, и меня полностью устраивает наш негласный договор: пусть они наблюдают, пока я могу беспрепятственно выстраивать собственную траекторию.

Я прощаю им этот тотальный надзор, потому что мои родители — Кейт Элизабет и Лукас Коул Мерсер — люди параноидальной, выжженной чудовищным прошлым осторожности. Тот факт, что я их приемная дочь, никогда не прятали за закрытыми дверями. Я до сих пор храню в памяти туманные обрывки того дня, когда они вырвали меня из пустоты, и с каждым прожитым годом моя преданность им только врастала глубже в кости. Я называю их матерью и отцом не из вежливости или чувства долга, а по праву осознанного выбора, который оказался в сотни раз сильнее биологического родства. Они — самые невероятные люди на этой планете.

Вся наша огромная семья — это не просто круг родственников. Это монолитная крепость, внутри которой царит абсолютная, почти звериная забота друг о друге. И это создает дикий, ошеломляющий контраст с тем жестоким бизнесом, на котором построена империя отцов. Папа всегда предпочитал держаться чуть в стороне от эпицентра этого мрака, оставаясь для мира блестящим умом, бессменным руководителем крупного НИИ.

В младшей школе я доводила сверстников до немого восторга, гордо заявляя, что меня воспитывает настоящий киборг. Его рука — это идеальный, пугающий в своей эффективности сплав титана и передовых технологий. Но парадокс заключается в том, что именно прикосновение этого холодного металла всегда было для меня самым бережным, самым надежным якорем в любой шторм.