Фальшивая нота

ГЛАВА 1: «Пустая клавиша»

Она проснулась за три минуты до будильника.

Этот старый телефон, лежавший на тумбочке между стопкой нот и потрёпанной книгой в мягкой обложке, не издал ни звука. Кристина просто открыла глаза — и в тот же миг экран загорелся, высвечивая 6:27. Она всегда так просыпалась. Каждое утро, без исключений, за три минуты до сигнала. Тело привыкло вставать в половине седьмого, даже когда мозг умолял дать ему ещё хотя бы полчаса. Но мозг тоже был дисциплинирован. Он знал: репетиции никто не отменял.

Она лежала на спине, глядя в потолок. Там, на побеленной когда-то поверхности, проступала старая трещина, похожая на карту неизвестной страны. Кристина знала каждый её изгиб, каждую развилку, каждую точку, где трещина ветвилась на более мелкие линии. Она смотрела на эту трещину каждое утро уже семь лет — с того дня, как они переехали в эту квартиру. И каждое утро она думала: «Если бы я могла просто исчезнуть в одной из этих трещин. Просто раствориться. Перестать быть».

В комнате было темно. Шторы она никогда не задвигала — в этом районе окна выходили во двор, где даже в полдень царил серый полумрак. Сейчас, ранним утром, свет едва пробивался сквозь грязное стекло, освещая комнату тусклым, болезненным светом, в котором всё выглядело плоским и бесцветным. Она слышала, как за стеной кашляет соседский ребёнок — тот самый мальчик, который каждую ночь плакал, потому что у него болели уши, а у родителей не было денег на хорошего врача. Кристина иногда думала о нём. О том, как он растёт в этом сером мире, где даже воздух казался тяжёлым. И представляла, что он тоже мечтает сбежать.

На кухне гремела посудой мать. Ирина всегда вставала раньше, всегда уходила на работу, всегда оставляла на холодильнике записку. Кристина слышала, как звякнула чашка, как зашипел чайник, как мать тихо, почти беззвучно напевала что-то — какую-то старую песню, которую Кристина слышала сотни раз. Она не знала, откуда мать знает эту песню. Может быть, из своего детства. Может быть, из тех времён, когда она ещё мечтала стать пианисткой, до того, как её собственные мечты разбились о реальность.

Кристина села на кровати, свесила ноги на пол. Пол был холодным — старый линолеум с потрескавшимся рисунком, когда-то изображавшим деревянные доски. Она нащупала ступнями тапочки, которые мать купила ей на прошлый Новый год. Дешёвые, пушистые, с каким-то зайцем, который уже потерял один глаз — чёрная пуговица отвалилась, и теперь на его месте зияла пустота. Кристина не выбросила тапочки. Она не могла. Потому что мать смотрела на неё тогда с такой надеждой, с таким желанием угодить, что выбросить их было бы предательством. Она носила эти тапочки каждый день, пряча ноги в их искусственный мех, будто это был последний бастион между ней и миром.

Она встала и подошла к зеркалу.

Зеркало было маленьким, потёртым по краям, с мутным пятном в правом верхнем углу, которое невозможно было оттереть. Оно висело на стене, приклеенное на двусторонний скотч, и Кристина боялась, что однажды оно просто упадёт и разобьётся. Она смотрела на своё отражение и видела чужие глаза. Тёмные круги под ними стали почти чёрными — она не спала уже третью ночь подряд. Вернее, спала, но просыпалась каждые два часа, потому что во сне пальцы продолжали играть гаммы, повторяя одни и те же пассажи, и она просыпалась с ощущением, что не отдыхала совсем.

Её лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми прожилками под кожей. Губы потрескались — она забывала пить воду, когда репетировала до двух ночи. Волосы, длинные, тёмные, она собрала в небрежный пучок — не потому что это было удобно или красиво, а потому что не хотела возиться с ними. Они были слишком тяжёлыми, слишком живыми, слишком… её.

Она смотрела на себя и видела человека, который больше не хочет быть собой.

— Ты гений, — прошептала она своему отражению. — Ты гений, Кристина. Ты лучшая пианистка в Академии. Ты должна радоваться.

Отражение молчало. Оно не улыбалось. Оно смотрело на неё с тем же выражением, с которым она смотрела на записку матери. Смесь страха и усталости. Глаза были пустыми, как выбитые окна в заброшенном доме.

Кристина отвернулась от зеркала. Она не хотела больше смотреть на себя.

Она открыла шкаф. Старый, советский, с дверцами, которые скрипели, будто жаловались на свою старость. Внутри висело несколько вещей — всё дешёвое, но ухоженное. Мать стирала их вручную, потому что стиральная машина сломалась три года назад, и чинить её было не на что. Кристина помнила тот день, когда мать стояла над тазом с мыльной водой, растирая красные от холода руки, и улыбалась: «Ничего, дочка, главное — у тебя всё будет хорошо. У тебя будет другая жизнь».

Кристина провела пальцами по вешалкам и достала платье. Чёрное, простое, без рисунков и украшений. Оно висело на плечиках, которые когда-то были белыми, а теперь пожелтели от времени. Платье было куплено в секонд-хенде, но выглядело дорогим. Настоящий шёлк, или качественная имитация — Кристина не разбиралась. Главное, что оно сидело на ней идеально, как будто было сшито специально для неё. Она помнила, как мать заплатила за него пятьсот рублей. Как они стояли в магазине, и мать смотрела на неё с восхищением: «Ты будешь в нём выступать. Ты будешь в нём побеждать. Это твоё платье для победы».

Кристина смотрела на платье и думала: «А что, если я не выиграю? Что тогда? Что будет с этим платьем? Оно останется висеть в шкафу, напоминая о поражении. И каждый раз, когда я открою этот шкаф, я буду видеть его. И вспоминать этот день».

Она надела платье. Шёлк скользнул по телу, холодный и гладкий. Кристина снова посмотрела в зеркало. Платье сидело безупречно, подчёркивая тонкую талию, длинные руки, хрупкие плечи. Она выглядела как настоящая пианистка. Как та, кого ждут. Как та, кому аплодируют.

Но внутри неё ничего не дрожало. Ни волнения, ни страха, ни предвкушения. Только пустота. Такая же холодная, как шёлк платья.

Она вышла из комнаты и прошла на кухню.