Фамильяр. Истории с Чердака 2. Вардерон.

Глава 19. Осколки надежды.

Тишина в кабинете была густой, звенящей, как лёд перед трещиной, воздух, пропитанный магией и старой пылью, теперь казался тяжёлым от прожитых веков горя. Лера сидела, сжав пальцами обивку кресла, пока костяшки не побелели, в голове кружился калейдоскоп образов из рассказа Кощея и признания Ягини: бездетная пара, ледяной океан Аждахи, проклятые близнецы Яглая и Колояр, свадьба, предательство Амелфы... и её собственная пра-пра-пра и ещё много раз прабабушка — Ягиня — в центре этой бури, как и тот, кого называли врагом и предателем.

Взгляд медленно перешёл на Джонса. Он не двигался. Застыл у камина, спиной к огню, так что его лицо было в тени. Только сжатые кулаки у пояса и едва заметная дрожь в напряжённых плечах выдавали бурю внутри. Колояр. Тьма. Сын Вия. Брат. Мысли путались, не желая укладываться в привычную картину мира. Но сердце — странная вещь — уже откликнулось. Тянущей, щемящей болью за этого холодного, надменного парня, который носил в себе такую древнюю, такую одинокую тяжесть. Конечно были ещё вопросы, как так вышло, что у Кощея только один сын и он ровесник самой Леры, в то время, как у Ягини сменилось множество поколений, но это сейчас было не важным, поэтому Лера решила, что об этом узнает потом.

— Жива, — вновь прошептал Кощей. Голос его, обычно полный язвительности или власти, сейчас звучал хрипло, сломано. Он не смотрел ни на кого, уставившись в тлеющие угли в камине. — Все эти века… я думал… Велес сказал мне… — Он резко оборвал сам себя, впервые за долгое время казался не всемогущим Кощеем, а просто измученным, постаревшим мужчиной. — Он сказал, что она обратилась в тень и её пришлось уничтожить. Чтобы спасти Яглаю, меня, Джонса. Чтобы спасти мир.

Ягиня стояла у окна, отвернувшись. Её плечи были неестественно прямыми, как будто она держала на них невидимую тяжесть.

— Он не врал, — тихо сказала она. — То, что проснулось в Настасье после проклятия Амелфы… это была не она. Это была чистая, жаждущая уничтожения тьма Вия. Она бы поглотила всё.

— Ты могла бы сказать мне! — Кощей взорвался, вскакивая с кресла. В камине пламя взметнулось до потолка, осветив его искажённое болью и гневом лицо. — ВЕКА, Ягиня! Я метался по чужим землям, я тосковал, я… я даже имя её произнести боялся, потому что боль была всепоглощающей! Да мой сын был сгустком тьмы столько веков!!!! Твой род жил и процветал, а мой сын, он мог исчезнуть, я думал умру, но держался, верил, что мой мальчик будет в мать и будет сильным, только шестнадцать лет назад он стал ребёнком и рос, понимаешь? А ты знала! Ты хранила её, как некую реликвию, и молчала!

— Хранила? — Ягиня обернулась. В её глазах не было слёз, только бездонная, выжженная пустота. — Ты думаешь, это было благом? Видеть её каждый день, знать, что душа моей невестки, матери моего племянника, заточена в оболочке чудовища, которое в любой момент может вырваться? И знать, что разбудить её можно, но для этого нужен ты? А ты, Кощей, был слеп от горя и ярости! Если бы ты узнал тогда, что она жива, ты бы ринулся к ней, не думая о последствиях. Ты бы попытался силой вырвать тьму из неё, и это убило бы вас обоих! Ты бы разрушил баланс, за который мы все так цеплялись! А ещё, ты бы убил своего сына, его душа еле стала целой и смогла обрести плоть.

— Не решай за меня, что я сделал бы! — рявкнул Кощей, и стёкла в окнах задребезжали.

— А я должна была рискнуть? — голос Ягини наконец сорвался, став пронзительным и горьким. — После того как по моей вине Амелфа получила доступ к нам? После того как из-за моего доверия к ней погиб… — она замялась, глотнув воздух, — …после того как пострадали наши дети? Я должна была рискнуть тобой и ею снова? Чтобы потерять всех? Я и так потеряла того, кого любила, я еле смогла спасти сына и Марью, я бы даже Леру не уберегла, но она сильнее меня, как и Джонс сильнее тебя.

Лера не выдержала. Она встала, чувствуя, как её собственные колени подкашиваются.

— Стоп, — сказала она тихо, но так, что её было слышно. — Просто… стоп. Вы оба правы. И вы оба неправы. Вы оба страдали. Вы оба пытались защитить то, что любили, как умели.

Она посмотрела на Джонса, умоляя его взглядом подключиться, стать союзником в этом хаосе. Но он отреагировал иначе.

— Защитить? — наконец заговорил Джонс. Его голос был низким, ровным, обманчиво спокойным. Он медленно повернулся к Ягине. Его глаза, обычно холодные, теперь горели синим ледяным пламенем. — Вы называете это защитой? Вы хранили тайну о моей матери. Вы позволили моему отцу верить, что он её убил. Вы обрекли его на века мук. Вы обрекли меня расти с отцом, который был тенью самого себя, который учил меня, что любовь — это слабость, потому что её потеря сломала его! Всё это время… вы, моя тётя, — он произнёс слово с ледяным презрением, — вы знали. И молчали. Да Вас даже не было в моей жизни, предпочли забыть и вычеркнуть! А у меня оказывается есть сестра, которая младше меня почти на тысячу лет, но мы ровесники, а Вы всё равно молчали.

— Джонс… — начала Лера, чувствуя, как в груди всё сжимается.

— Нет, Лера, — он отрезал, даже не глядя на неё. Его взгляд был прикован к Ягине. — Ты хочешь сострадания? Ты её знаешь пять лет. Она для тебя — мудрая наставница, почти бабушка. А для меня она — причина того, почему мой отец смотрел на меня и видел в моих глазах глаза женщины, которую, как он верил, уничтожил. Почему наш дом в Англии больше походил на мавзолей, чем на жилище. Она украла у нас возможность спасти её тогда. Она украла у отца надежду.

— А что я могла сделать, мальчик? — Ягиня смотрела на него без страха, только с бесконечной усталостью. — Показать тебе, ребёнку, твою мать, превратившуюся в сосуд первозданной тьмы? Сказать Кощею, чей разум был отравлен горем и виной? Он бы не выдержал. Он бы совершил роковую ошибку. Я ждала, всё это время ждала.