Фантасмагориум. Акт второй

Представление шестое. 3

Ужинали доставкой. Как завтракали и обедали. По воскресеньям дежурил Пан. Компаньона у него не было, так что он предпочитал не готовить, а заказывать. Может, кому и было обидно, что в остальные дни недели приходилось куховарить. Но от заказной еды никто не отказывался. К тому же, лишь по выходным выпадала возможность пользоваться благами цивилизации. Ведь когда находишься в поезде, который едет нигде, ниоткуда и никуда – сложно объяснить курьеру, куда ему подъезжать.

За ужином Пан на Полинку ни разу не посмотрел, она проверяла это каждую минуту. То и дело бросала взгляды, ожидая, когда же он хоть единым намеком даст знать, что помнит, о чем они говорили прошлой ночью.

Но этого не произошло. Словно и не случилось ничего такого. Как странно… Для Полинки весь мир перевернулся.

Впрочем, нет, ничего странного. Для Пана все это наверняка было в порядке вещей. Интересно, сколько еще невинных душ он свернул с пути истинного? Хотя нет, думать так несправедливо. Он ведь, по сути, ничего и не сказал. Полинка сама приняла решение. Пан просто дал понять, что не осудит его.

С Соней, как и раньше, Полинка не взаимодействовала. Хотя та, заискивающе улыбаясь, то пинала ее коленкой под столом, то локтем в бок толкала. Отчаявшись, Соня даже попросила Полинку передать ей салфетки. Полинка не отозвалась. И не только потому что не хотела помогать Соне. Просто на столе салфеток было больше, чем еды. В доставке их всегда клали столько, словно ели не люди, а свинки.

Перед ужином Полинка даже не посадила Грамма на стульчик, как у них повелось с того дня, когда она впервые это сделала. Грамм посмотрел на нее с улыбкой и надеждой. Даже ручки протянул. Но Полинка молча прошла мимо и заняла свое место.

Помогла ему Соня. Затем глянула на Полинку с вопросом, но та ей, конечно, не ответила. Да и что отвечать на взгляд? Раньше Полинка, может, извинилась бы и сказала, что в следующий раз исправится… Нет, раньше она бы помогла Грамму – и этой ситуации вообще не возникло бы.

После ужина готовились к представлению. У Полинки во всем теле разгоралось какое-то сильное ощущение. Оно не было абсолютно положительным. Чувство давило, распирало, из-за него сбивалось дыхание. Хотелось выйти на арену. Ослепиться прожекторами. Улыбнуться так широко, чтобы щеки болели. Выступить словно в последний раз, но предвкушая все следующие представления.

Откуда это ощущение? Полинка ведь даже не помнила, как прошло ее первое выступление. Тот вечер, до встречи с Паном, она провела словно в цветастой дымке. Помнила, как темно было в шкафу для фокусов, а потом как ярко на арене. Как Фокус, или Покус, или оба сразу хватали ее за руки. Они что-то говорили, но обращались не к Полинке, а к залу. Их слова смазывались. Как зрители их слышали, если находились от фокусников гораздо дальше, чем Полинка?

Ну и, конечно, она помнила, как после финальной проходки зал разорвался в аплодисментах. Забыть это было невозможно.

– Сделай что-нибудь яркое, – попросила Полинка.

Она сидела на высоком стуле перед продолговатым столом гримера. Миметта, которая перебирала кисточки для макияжа, замерла, а потом медленно подняла голову.

– Яркое? Для Мышонка?

Она улыбалась и Полинка тоже улыбнулась. От того, что ее назвали по кличке впервые было не обидно. Это же здорово, разве нет? Больше не было Полинки – остался Мышонок, серый и маленький, но вовсе не тихий и спокойный.

– Да! – сказала Полинка. – Что-то интересное! Это же все-таки сценический макияж!

Миметта кивнула со счастливой улыбкой и с воодушевлением закопошилась в кисточках, а потом в косметике, которая захламила стол.

Полинка перевела взгляд на зеркало, обрамленное яркими круглыми лампами, и уставилась в собственные глаза. Серые. Такие стоило подчеркнуть красным – чтобы сыграть на контрасте. Да и наряд у Полинки был красным. Пышная, короткая юбка ее уже не раздражала. Наоборот, казалось, это самый милый наряд из всех, что у Полинки был. Раньше она почти всегда ходила в джинсах. Хорошо, что они разрешались в школе. На верх Полинка одевала рубашки – всегда пастельных цветов, и всегда застегнутые до последней пуговички.

Как она могла раньше любить такое? Ни единой яркой краски во внешнем виде. Ведь даже волосы Полинки были серыми, мышиными. Она и не красилась никогда. Сначала думала, что не по возрасту. Потом – что глупо, и что в шестнадцать лет это делают только легкомысленные. А сейчас Полинка с интересом, пожалуй, ненормальным, смотрела на запасы Миметты.

– На чем сделаем акцент? – спросила она, поворачиваясь к Полинке со спонжем, смоченным чем-то бежевым.

Полинка стала уворачиваться от него, но когда Миметта прыснула со смеху, остановилась и позволила сделать себе тон лица.

– На глазах, на губах… На носу? – спрашивала Миметта.

Призадумавшись, Полинка выдала:

– На всем!

Миметта снова засмеялась, но теперь с поднятыми бровями.

– Красным? – спросила она.

– Красным! – кивнула Полинка.

Приступив к работе, Миметта от усердия высунула кончик языка. Поминутно она отступала от Полинки на шаг, заводила руки за спину и чуть склоняла голову. Как настоящий художник, она знала, что работу нужно оценивать с расстояния, чтобы видеть картину в целом.