Фархад. За долги. Моя навсегда

Глава 1

Дождь за окном был лучшим звуковым фоном для конца света. Он барабанил по жестяному козырьку над балконом нашего старого бакинского дома, нестройно и навязчиво. Я пыталась читать конспект по макроэкономике, но слова расплывались, превращаясь в белый шум. Весь день в животе сидела чёрная, тяжёлая кошка. Папа не ночеал дома. Третий день.

Я ждала. Не знала чего. Просто ждала, закутавшись в бабушкин плед, будто он мог защитить от чего-то большего, чем осенняя сырость.

Шаги в подъезде заставили меня замереть. Не папина быстрая, нервная поступь. Медленные. Тяжёлые. Уверенные. Два разных ритма.

Ключ скрипнул в замке — звук, знакомый до боли. Но дверь открылась не сразу, будто её на мгновение заклинило. Потом створка отъехала, впустив в коридор промозглый запах мокрого асфальта, дешёвого табака и… что-то ещё. Стойкий, дорогой аромат кожи и пряных мужских духов, который разил ноздри своей чужеродной силой.

Сначала я увидела отца. Он словно вполз, сгорбившись, маленький и бесконечно жалкий в своём промокшем насквозь пиджаке. Лицо было серым, землистым, глаза пустыми, смотрящими в никуда. Он не посмотрел на меня.

А потом в дверном проёме появился Он.

Мой мир сузился до этой точки.

Он не просто вошёл — он заполнил собой всё пространство крохотного коридора. Высокий, мощный, в идеально сидящем длинном чёрном пальто, на котором дождь оставил лишь мелкие, переливающиеся капли, как ртуть. Он снял перчатку, не спеша, пальчик за пальчиком, и его взгляд, тёмный и всепоглощающий, как безлунная ночь над Каспием, медленно прополз по стенам, по потрескавшейся краске, по старой вешалке и наконец упал на меня.

Меня будто ударили током. По коже побежали мурашки, а в горле встал холодный ком.

— Патимат, — хрипло позвал отец, всё ещё не глядя. — Иди сюда.

Ноги подчинились сами, двигаясь на автопилоте. Я встала, плед соскользнул на пол. На мне были старые треники и слишком большая футболка брата. Я почувствовала себя голой под этим тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Вот она, — произнёс Незнакомец. Его голос был низким, бархатно-гладким, и от этого каждый слог врезался в сознание с леденящей чёткостью. — Твой единственный актив, Камал. И мой теперь — долг.

Отец съёжился, будто от удара.

— Фархад, я умоляю… ещё неделю. Я продам гараж…

— Твой гараж — это мусор, — холодно отрезал Фархад. Его внимание даже не дрогнуло, оно было целиком на мне. Он изучал меня, как бухгалтер изучает баланс. — Ты уже продал то, что не принадлежало тебе по праву. Проиграл в карты мои деньги. А за мои деньги, — он сделал едва уловимую паузу, — платят кровью. Или чем-то равноценным.

Я наконец нашла голос. Он прозвучал тонко, сдавленно, как у испуганного ребёнка.
— Папа? Что… что происходит?

Отец поднял на меня глаза. И в них я увидела не любовь, не отчаяние. Я увидела животный, всепоглощающий страх. И стыд. Такой густой, что им, казалось, можно было подавиться.

— Доченька… прости… — он простонал.

«Прости». Это слово повисло в воздухе, смешавшись с запахом его мокрой одежды и дорогим парфюмом Фархада.

— Что он должен? — спросила я, обращаясь уже не к отцу, а к этому человеку-горе, человеку-приговору. Внутри всё замерло и онемело.

Фархад слегка склонил голову набок, будто удивлённый, что игрушка заговорила сама.
— Цифры тебе ничего не скажут, куколка. Суть проста: его жизнь теперь стоит столько, сколько я за неё назначу. И сегодня я решил, что цена — ты.

Мир покачнулся. Звук дождя за окном вдруг стих, заглушённый гулом в ушах.

— Нет, — вырвалось у меня. — Это невозможно. Я вызову полицию.

На его губах, полных и жестоких, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Он не рассмеялся. Это было бы лучше. Он просто явил ей — эту ледяную усмешку превосходства.
— Полиция, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Хорошая идея. Позвони. Прямо сейчас. — Он мотнул головой в сторону старого домашнего телефона на тумбе. — Объясни им, как твой отец полгода брал у меня деньги под свои фантазии и драл горло за моим столом, что отдаст всё. Они будут очень рады новой теме для разговоров в курилке.

Он вынул из кармана пальто телефон, смартфон с тёмным матовым корпусом.
— А я пока позвоню на работу к твоей тёте Лейле. В школу к твоему братишке Рамину. Скажу, что мы тут с Камалом волнуемся о них. Что, может, им нужна помощь.

В его голосе не было ни угрозы, ни злости. Только факты. Страшные, неоспоримые факты. И я поверила. Поверила мгновенно и бесповоротно, что он сделает это. Разорит, унизит, сломает всех, кто мне дорог. Потому что может.

Силы покинули ноги. Я прислонилась к косяку, ощущая шершавую краску под пальцами. Это была единственная реальная опора.

— Что ты хочешь? — прошептала я.

Он убрал телефон.
— Я уже сказал. Ты. Твой отец передаёт мне права на тебя. Ты переезжаешь ко мне. Будешь жить в моём доме. Выполнять мои правила. — Его взгляд скользнул по моей фигуре, и в нём вспыхнул холодный, безэмоциональный интерес. — Все мои правила. До тех пор, пока я не решу, что долг погашен. Или пока ты мне не надоешь.

«Надоешь». Как вещь. Как поношенная обувь.

Отец вдруг зашёптал, ползя к нему на коленях по грязному полу:
— Фархад, она хорошая девочка, она учится, она не для этого… Возьми лучше меня, я буду работать, я…

Фархад посмотрел на него так, будто увидел что-то неприятное и назойливое. Он не стал его бить, кричать. Он просто сказал:
— Заткнись. Ты уже всё выбрал.

И отец заткнулся. Затих, опустив голову на грудь. Его рыдания были беззвучными, постыдными.

В ту секунду что-то во мне сломалось. Не любовь к нему — нет. Сломалась последняя иллюзия. Иллюзия защиты. Мира. Справедливости. Осталась только голая, дрожащая правда: я одна. И меня продали.

Фархад смотрел на меня, ожидая. Его терпение было частью пытки.

— И если я откажусь? — спросила я в последний раз, уже зная ответ.

— Тогда начну с Рамина, — ответил он просто. — Ему семнадцать? Очень… впечатлительный возраст. Легко ломается.