Фарлос: возрождение измерения

Глава 24

Липкие, противные три часа ночи. Нил сидел на кровати среди мятых простыней и темных подушек. Сидел и смотрел в одну точку – сосредоточенно и рассерженно.
Первый раз в жизни – в новой жизни после смерти родителей – ему хотелось убивать. Рвать важные бумажные свертки, капать влажной кислотой на кожу тех, кто состоит в обществе Темных Снов, видеть дикий ужас безысходности в глазах Авроры Кайт. Хотелось наблюдать, как рассеченная шея отдает жизненные соки потоками крови ему. Только ему. Ему и ей.
Он готов делиться.
Делиться жестокостью, делиться сладостью ужасов, менять ее светлую сторону и жизнерадостность на безликое смирение.
Не те чувства.
Абсолютно не те.
Но это то, что он чувствовал – поменять нельзя.
Он закрыл глаза, втянул воздух – как будто залпом выпил бокал воды со льдом.
Дверь скрипнула – противно и назойливо – в проеме показалась Аллерт.
Аллерт была его горничной, бывшей маминой личной служанкой и няней Нила. но он стер свою жизнь и родился заново в десять. После смерти родителей жить надо было по-другому и он стер воспоминания о том, как Алллерт играла с ним, читала книжки, как за ним заходила мама и совала ему в его неокрепшие детские руки чашку с теплым, обжигающе горло чаем. Как потом мама каждый вечер – каждый гребанный вечер – освобождала Аллерт на два часа раньше положенного и эти два часа принадлежали им. Только Нилу и маме.
Только им.
Он ненавидит вечера.
- Чего тебе? – грубо. И до ужаса приятно обходиться так с теми, кто желает тебе добра
- Завтра в Академию. Вы бы ложились спать – поздно уже.
- я не пойду в Академию.
- А на заня…
- Туда пойду. Иди спи.
Аллерт постояла в проеме еще минуту, покачала головой, поправила юбку и бросив:
- Вы, кажется, от волнения становитесь неодолимым, упрямым грубияном. Таким, который сгнил внутри и в котором уже никто не возродит прекрасное. Вы, пожалуйста, постарайтесь не волноваться.
Ушла.
Хлопнула дверью – деля их миры на две разные части, разрезая большой лист бумажной реальности на две совсем не равные половины.
- Дурра, - прошипел Нил и наконец начал что-то делать.
Думать.
Для начала – он начал думать.
Чтобы думалось лучше, пришлось зажечь лампу, смести кучу ненужных учебников и свертков с бедного, старенького дубового стола и постелить лист ватмана. 
Вот теперь думать было легко, важно и ощущалось – будто он спасает не одну девочку, а целую мать его вселенную.
Так даже лучше.

Если бы это был фильм – эта сцена вызывала бы у вас отвращение. В кадрах герой изображал бы пресловутую занятость по частям, обрывками показывая как усердно он трудиться. Вот он открыл учебник по созидательности, полистал страницы, вырвал две из них, понял что сделал и отодвинул библиотечные учебники подальше.
На всякий случай.
Вот он начаровал себе кружку – не соразмерную объему работы – горячего, черного кофе с лимоном. Вот – что-то зачеркнул на ватмане.
Вырежем пару сцен истерических метаний по комнате. Слез от внезапных родительских воспоминаний и проклятий извергавшихся из него неудержимым потоком.
Оставим все хорошее и важное.
Только хорошее и важное.
Все трудное – вычеркнем к чертям. Плохого не существует.
Это иллюзия.
Получилось – шесть утра.

К шести часам Нил отлип от ватмана, в прямом смысле этого слова. Он был потный, встревоженный, раздраженный, злой и обессиленный. Он искал выход и он его нашел. Он нашел самый поганый, но единственный способ спасти эту цветочную девочку. И этот способ ему не просто не нравился.
Нил буквально его ненавидел. Кипящей острой ненавистью он проклинал всех на свете, включая себя. Он был не готов к нему. Абсолютно не готов.
В семь часов утра он спрятал ватман под кровать и сцепив до скрежета зубы отправился в ванную. Он варился в мыльном кипятке час и вышел оттуда почти полностью представляя собой только что сваренное мясо. Прошелся до балкона на втором этаже – вспомнил забытый Тимоти плед и смущенную Дамию, убегающую на полчаса раньше времени домой.
Его замутило.
Зашел в комнату – кинул взгляд на диван. Вспомнил, зачем-то, ее – плачущую и беспомощную. Но сохраняющую дерзость и острую неприязнь к «этому противному другу Эрика». 
Еще больше замутило.
Он присел на диван, где она сидела каких-то пару недель назад, отклонился на спинку и уснул. Крепким, тревожным, яростным сном.

В одиннадцать часов почти-дня Аллерт робко постучалась, но не получив ответа вошла в комнату – Нил все еще спал. Она вздохнула, вспоминая его в детстве и подошла ближе мирясь с жестокостью этого мира.
Она тронула его за руку, потрепала волосы, тихонько попросило проснуться. Но утратив всякое терпении вдруг непримиримо схватила его за запястье и рывком подняла на ноги. Ошеломленный, заспанный и забывшийся Нил открыл глаза – встретился взглядом с Аллерт и стараясь выбирать приличные слова тихо произнес:
- Что это, твою мать, такое? Что ты творишь?
- Бужу вас, господин. Вы проспали первую пару по созидательности.
- Я не пойду в Академию.
- Но ведь…
- Я. Не. Пойду. Можешь закрыть дверь – я хочу переодеться.
Аллерт не ответила. Она робко потянула дверь на себя, щелкая замком. 
- Переходный возраст, - шептала она, как мантру, - просто переходный возраст. Все хорошо. У всех подростков так.
Аллерт прислуживала Шербанам уже двадцать лет подряд. В первую – еще счастливую – поездку на Землю родители Нила нашли ее в отеле. Она присматривала за чьими-то детьми в бассейне.
- Давай предложим ей! Ну давай, дорогой, ну пожалуйста, - в тот день мама Нила первый раз так сильно упрашивала мужа. И он согласился. Аллерт пришлось поменять свою семью на чужую жизнь. Переход оказался для нее болезненным и она забыла почти все. Только дочь – кудрявую красотку Киру пяти лет – она забыть не смогла. Дочь, муж, мама с осложнениями после менингита, почти недееспособный папа и бесконечно добрая сестра остались там – далеко. За границей замка. Иногда Аллерт думала о том, что совершила ошибку. Наверное самую непростительную на свете. Она размышляла о том, как сейчас Кира выглядит, запомнила ли она мать, нашла ли объяснение ее поступку и простила ли она ее. Она не попрощалась с ней. В тот пляжный, мутный, пьяный день она смотрела за детьми сестры. Кира гуляла с папой и должна была скоро вернуться. А ее – Аллерт – забрали прямо там. Из бассейна. От двух детей двух лет, которые если не за ними не смотреть – могут захлебнуться прямо в бассейне.
Аллерт не помнила, как ее убедили.
Но она помнила, что точно согласилась сама.
А значит – она добровольно предала всех. Предала себя. И…
Не надо. Не надо продолжать, пожалуйста. За тридцать шесть лет Аллерт успела умереть четыре раза – после болезни мамы, после аварии у папы, после переезда в Фарлос и после смерти родителей Нила она умирала, разлагалась и вырастала в бесчувственное дерево выросшее на кремированном прахе прошлой Аллерт.
Плевать.
Ничего не вернётся. Она не вернёт ничего, она ничего не чувствует. Но в этом мальчике — в его кудрявый волосах, манере общения, отношение к жизни — что-то поменялось. Клеточка за клеточкой он обновляется, не сдерживает эмоции, расцветает.
И она запомнила, когда это началось. В последний спокойный день — когда неизвестная блондинка переступила порог особняка госпожи Талломии и прошла мимо Аллерт даже не посмотрев на неё.
Мерзость.