Феникс. Возвращение домой

Глава 1

Селена помнила.

Помнила матушку — Алию, светловолосую, с кожей, будто сотканной из утреннего тумана. Ее голос был мягким, как шелест шелка, и когда она рассказывала сказки, в нем звенели капельки смеха. Перед сном она садилась на край кровати, закутывая Селену в теплое одеяло, и начинала: «Давным-давно, в краю, где солнце спит в лепестках роз…»

Девочка жадно ловила каждое слово, каждую улыбку. Матушка была ее защитой, ее тихой гаванью в этом холодном доме.

Потому что дом был холодным.

Граф Марио Эрони — высокий, с жесткими чертами лица и глазами, как лезвия, — никогда не скрывал разочарования. «Очередная дочь», — бросал он, глядя на Селену с брезгливой гримасой. «Ты не смогла дать мне наследника», — шипел он Алии, и матушка лишь молча сжимала пальцы, будто пытаясь удержать рассыпающийся песок.

Селена помнила их ссоры. Помнила, как отец хлопал дверью, оставляя матушку бледной, с дрожащими губами. Помнила, как та потом обнимала ее, шепча: «Ты — мое сокровище», — но в голосе ее уже звучала усталость.

А потом матушка заболела.

Кашель разрывал ее грудь, лицо стало прозрачным, будто воск. Граф пригласил лекаря лишь на третий день, когда жар уже пожирал ее изнутри. Селена сидела у кровати, сжимая ее горячие пальцы, и молилась — впервые в жизни. «Не уходи, не уходи, не уходи…»

Но Алия ушла.

Отец не проронил ни слезинки. Он стоял у окна, спиной к постели, где лежало то, что когда-то было его женой, и смотрел на заснеженные поля. «Похоронить до заката», — бросил он слугам и вышел.

Не прошло и года, как в доме появилась она.

Константа.

Высокая, с темными волосами, собранными в тугой узел, и губами, изогнутыми в вечной полуулыбке. Она вошла в зал, как королева, и сразу же бросила на Селену оценивающий взгляд. «Какая… незначительная девочка», — прошептала она, и граф даже не возразил.

Через месяц Селену отправили в монастырь.

- Ты будешь молиться за нашу семью, — сказал отец, даже не взглянув на нее. Константа же просто улыбнулась и поправила рукав своего бархатного платья.

Монастырь встретил ее каменным молчанием.

Стены, сложенные из серого, шершавого камня, впитывали все звуки, оставляя лишь эхо шагов. Келья была крошечной — кровать (тонкий тюфяк, набитый соломой), деревянная табуретка и узкое окошко, через которое зимой задувал ледяной ветер.

Первая ночь. Селена лежала, сжавшись в комок, и смотрела, как ее дыхание превращается в пар. «Матушка…»

Но матушки больше не было.

Распорядок дня был жестоким в своей монотонности: подъем до рассвета, молитвы, работа. Она стирала окровавленные бинты больных монахинь в ледяной воде, пока пальцы не теряли чувствительность. Голод стал постоянным спутником — постная похлебка, черствый хлеб, иногда чашка кислого молока.

Зима была хуже всего.

Дрова выдавали скупо — четыре тонких полена на келью, и монахини жгли их по очереди, растягивая тепло на несколько часов. Селена научилась спать, свернувшись калачиком, засунув руки под мышки, чтобы сохранить хоть каплю тепла. Иногда она просыпалась от собственного кашля — сухого, лающего, — и тогда думала: «Умру».

Но не умерла.

Человек ко всему привыкает.

Она привыкла к голоду. Привыкла к боли в спине от бесконечных поклонов. Привыкла к тому, что никто не назовет ее по имени — лишь «дитя» или «сестра».

А еще она научилась не плакать.

Слезы замерзали на щеках.

Восемь лет.

Восемь лет холода, голода и молчания. Восемь лет, за которые из хрупкой девочки Селена превратилась в тень — исхудавшую, закаленную монастырской жизнью, но так и не сломленную.

Ее руки, некогда мягкие и белые, как лепестки лилий, теперь были покрыты грубыми мозолями. Длинные волосы, когда-то светлые, как у матери, потемнели от пыли и тяжелого труда, потеряв блеск. Лицо стало резче, скулы проступили резче, а в глазах — тех самых, унаследованных от Алии, — поселилась вечная скорбь.

«Какая я теперь графиня?» — иногда думала она, глядя на свое отражение в замерзшем ведре с водой.

Аристократическая утонченность стерлась, как позолота с брошенной иконы.

Но хуже всего было другое — осознание, что ее забыли.

Никто не приезжал. Никто не спрашивал. Лишь раз в месяц в монастырь приходили жалкие гроши — ровно столько, чтобы она не умерла с голоду. Селена представляла, как Константа, положив на колени долгожданного сына, с холодной улыбкой приказывает слуге: «Отправьте этой девчонке немного денег. Чтобы не позорила род».

Отец…

Она больше не называла его так даже в мыслях. Для нее он был графом — чужим, жестоким человеком, который стер ее из своей жизни, как ошибку.

«Я умру здесь», — смирилась она однажды, стоя на утренней молитве.

И в тот самый миг, когда ее губы шептали последние слова молитвы, в дверь монастыря постучали.

Глухой стук эхом разнесся по каменным стенам.

Мать-настоятельница нахмурилась — никто не нарушал их уединения годами. Она медленно поднялась, крестясь, и направилась к тяжелой дубовой двери.

Селена не обернулась. Она знала: это не для нее.

Но потом раздался голос — молодой, звонкий, прорезавший монастырскую тишину, как меч:

— Мне нужна графиня Селена Эрони.

Тишина.

Сердце Селены бешено заколотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Графиня? Это слово звучало так странно, будто из другой жизни.

Она медленно повернулась.

В дверях, засыпанный снегом, стоял гонец — молодой, в дорожном плаще с королевским гербом. За его спиной топтался усталый конь, из ноздрей которого валил пар.

— Это я, — прошептала Селена, не узнавая собственного голоса.

Гонец шагнул вперед и протянул ей сверток с королевской печатью — темно-красный сургуч, будто капля крови.

Развернув дрожащими пальцами письмо, Селена прочитала.

Потом прочитала еще раз.

Потом уронила пергамент на пол.

Они все мертвы.

Граф Марио Эрони. Константа. Два брата, о которых она даже не знала. Сестра…