Феникс. Возвращение домой

Глава 5

Приглашение лежало на лаковой столешнице, отбрасывая золотистые блики в лучах закатного солнца. Селена провела пальцем по тисненой кайме, ощущая подушечками мелкие узоры – кто-то из слуг Савари явно потратил часы на эту работу.

Как неловко.

Она закрыла глаза, вспоминая: Детские смешки в розовом саду Савари, где они с Элеонорой прятались от гувернанток. Тайные записки, передаваемые через садовника, когда родители поссорились из-за пограничных земель. Последнюю встречу перед монастырем – Элеонора, уже невеста, сжимала ее руки, шепча: "Ты вернешься". А теперь – только холодный пергамент спустя годы.

Селена развернула приглашение снова, будто надеясь найти между строк объяснение:

"Графиня Элеонора Савари и граф Артур Элори просят чести видеть..."

Ни слова о пропущенной свадьбе. Ни намека на годы молчания.

Они даже не попытались найти меня в монастыре.

Чай в фарфоровой чашке остыл, оставив горький осадок – совсем как эти мысли.

Марта, поправляя кружевную накидку на комоде, фыркнула:

— Элори? Да весь свет только о нем и судачит.

— Что говорят?

— Что граф – затворник. Поместье свое редко покидает, на охоты не ездит, в карты не играет. – Старуха снисходительно улыбнулась. – Зато библиотеку, слышно, собрал – залюбуешься.

Селена нахмурилась.

Почему тогда Элеонора?

Ее подруга детства, всегда такая живая, такая яркая – и брак с книжным червем?

Она положила приглашение в резную шкатулку – туда, где уже пылились неотправленные письма юности.

Мы не пригласили их на нашу свадьбу.

Теперь этот бал – лишь формальность, попытка соблюсти видимость приличий.

За окном раздался смех – Антуан что-то говорил капитану стражи, его поза была расслабленной, редкое для него состояние.

Стоит ли нарушать это хрупкое спокойствие ради светских условностей?

Но пальцы сами потянулись к колокольчику – пора звать секретаря.

Нужно заказать подарок.

И платье, которое затмит все пересуды.

Золотой свет заката, просачивающийся сквозь витражи, дробился на сотни бликов, играя на разложенных перед Селеной фамильных реликвиях. Каждый луч, казалось, высвечивал новую трещину, новый изъян, подчеркивая, как непозволительно роскошны эти вещи для их нынешнего положения.

Селена провела дрожащими пальцами по бархатной подкладке шкатулки, в которой лежал гарнитур "Феникс". Изумрудные перья, переплетенные с бриллиантами, холодно сверкали в свете заката.

Мать надевала эти серьги только по самым особым случаям.

Теперь же они должны были стать платой за приличие.

В глубине комнаты тихо поскрипывал маятник старинных часов, отсчитывая секунды ее нерешительности.

Гарнитур "Феникс" — последний подарок матери.

Парадная сабля деда — с рукоятью, усыпанной сапфирами.

Иллюминированный манускрипт — единственная уцелевшая книга из легендарной библиотеки Эрони.

Каждый предмет был каплей крови из сердца их рода.

Продать — значит предать память.
Подарить — оставить своих людей без хлеба этой зимой.

Голова раскалывалась от напряжения.

Дверь резко распахнулась, впуская вместе с Антуаном запах конюшни и холодного осеннего ветра.

— Опять не спишь? — Его голос звучал резко, но в глубине — усталость.

Он остановился, увидев разложенные сокровища. Его глаза — обычно такие непроницаемые — вспыхнули чем-то опасным.

— Нет.

Селена сжала в руках манускрипт, чувствуя, как древний пергамент хрустит под ее пальцами.

— Мы не можем подарить ни один из этих предметов, — прошептала она.

Антуан резко схватил со стола саблю, проверяя баланс клинка привычным движением военного.

— Зачем книжному червю оружие? — Его голос был ледяным. — Или ты думаешь, твоя ветреная подруга оценит фамильные изумруды?

Он швырнул клинок обратно на стол с таким звоном, что Селена вздрогнула.

— Мы продаем последних лошадей. Урезаем пайки слугам. А теперь должны дарить сокровища, чтобы спасти лицо?

Селена резко встала, опрокинув табурет.

— А что, по-твоему, остается?! — Ее голос сорвался на крик. — Если мы не появимся с достойным подарком, завтра же по всему графству пойдет шепот: "Эрони окончательно обеднели".

Она схватила гарнитур, бриллианты впивались в ладонь.

— Они уже говорят, что наш брак — фикция! Что ты не способен быть мужем! Что я — жалкая монастырская мышь!

Антуан вдруг стал очень спокоен. Опасно спокоен.

— Значит, дарим манускрипт, — сказал он тихо. — Пусть думают, что мы можем себе позволить разбрасываться историей рода.

Позже, когда свечи уже догорали, Селена сидела перед зеркалом, механически расчесывая волосы.

"Завтра закажем копию манускрипта. Настоящий продадим тому антиквару из столицы. Он предлагал хорошую цену..."

В отражении она увидела, как Антуан снимает камзол. Шрамы на его спине — старые, белые — напоминали карту забытых сражений.

— Мы поедем? — спросила она, не оборачиваясь.

— Конечно. — Его голос был ровным, но в нем слышалась сталь. — Пусть видят, что фениксы еще не сгорели дотла.

За окном завыл ветер, гоняя по небу рваные облака — предвестники бури.

Селена стояла у окна, стирая пальцем иней со стекла, и смотрела, как во дворе слуги, сгорбившись от холода, пытаются расчистить дорогу к конюшне.

— Еще неделя такой погоды — и последние запасы зерна закончатся, — прошептала она, ощущая, как холод пробирается сквозь толстую шерсть платья.

Долги, оставленные Константой, висели над ними, как ледяной гнет. Продажа фамильных драгоценностей позволила расплатиться с самыми жадными кредиторами, но зерно, закупленное втридорога у купцов из столицы, таяло быстрее, чем снег на раскаленной сковороде.

Антуан вернулся с объезда границ графства поздно вечером, его плащ покрылся ледяной коркой, а сапоги скрипели от намерзшего снега.

— Река встала. Купцы не пройдут до весны, — бросил он, скидывая перчатки на стол. В его голосе не было злости — только усталая решимость.