Ференс Мортем. Приносящая смерть

Пролог.

Гроза набирала силу — медленно, неумолимо, словно сам Брашта, владыка всего сущего, собирал в небесах всю мощь своего гнева, чтобы обрушить её на обитателей приграничной крепости Штольфгром. Казалось, этой ночью он вознамерился стереть их с лица земли, стереть саму память о том, что здесь когда-то жили люди. Но древняя твердыня, закалённая веками бурь и войн, не дрогнула под натиском небесного негодования. Её стены, сложенные из тёмного камня, впитавшего в себя дыхание времён, стояли неколебимо, будто насмешливо отвечая: «Мы видели и не такое».

Погода в этих краях всегда отличалась непостоянством и своенравием — словно сама природа здесь была взбалмошной и неукротимой. Порой летним днём стояла невыносимая жара: солнце палило так яростно, что камни раскалялись докрасна, а воздух дрожал, превращаясь в зыбкую пелену. Но уже через час небо внезапно темнело, столбик термометра стремительно падал ниже нуля, и всё вокруг сковывало ледяным дыханием. Ослепительные вспышки ужасающей грозы разрывали небо, озаряя мир призрачным светом, а следом обрушивался ливень — не просто дождь, а настоящий поток, будто небеса решили смыть всё живое.

Даже в разгар зимы здесь нередко гремели грозовые раскаты. В лютые морозы стихия бушевала так неистово, что бывалые воины, привыкшие к любым испытаниям, предпочитали не покидать укрытий. Они сидели у очагов, прислушиваясь к рёву ветра, и пересказывали друг другу старые байки, стараясь не думать о том, что за стенами крепости природа словно взбесилась.

Подобные природные аномалии объяснялись местоположением Штольфгрома. Крепость возвышалась на хребте Гренстима — узкой каменной гряде, что, словно клинок, врезалась в границу между миром людей и мрачным миром Мунрака. Рядом, в глубине ущелья, зиял запечатанный разлом Хаоса — рана в ткани мироздания, источник древней тьмы. Именно из этих зловещих глубин некогда являлись самые жуткие порождения тьмы, едва не стёршие мир с лица земли. Их когтистые лапы топтали поля, их огненное дыхание обращало города в пепел, а их вопли разрывали души.

Но минувшие события постепенно стирались из памяти. Старшее поколение всё реже возвращалось к этой странице истории — слишком страшна была правда, слишком тяжело было носить её в сердце. А юные обитатели крепости и вовсе не ведали о былой угрозе. Для них разлом был лишь пугающей сказкой, которую рассказывали на ночь, чтобы дети не бродили по запретным местам.

Местные жители, давно привыкшие к причудам непокорной природы, продолжали заниматься повседневными делами. Казалось, их устоявшийся быт невозможно нарушить даже самой свирепой бурей. В крепости жизнь шла своим чередом: кузнецы стучали молотами, торговцы пересчитывали товары, дети бегали по узким улочкам, смеясь над порывами ветра. Даже гром, раскатывающийся над головой, не мог заставить их прервать привычные заботы.

В одной из башен левого крыла, именуемого Грифоновым, повитуха хлопотала вокруг роженицы. Башня стояла особняком — её стены были толще, а окна меньше, чтобы защитить тех, кто внутри, от капризов погоды. Внутри царил полумрак, разбавленный дрожащим светом масляных ламп. Воздух был насыщен запахом трав, пота и чего-то ещё — того неуловимого, что всегда сопровождает рождение новой жизни.

Молодая женщина, лежавшая на широких деревянных нарах, покрытых грубым льняным полотном, выглядела измученной. Её роскошные чёрные волосы, обычно уложенные в сложную причёску, теперь разметались по подушке, прилипли к влажному от пота лицу. Она судорожно сжимала простыни, её пальцы побелели от напряжения. Глаза, когда‑то сияющие, как два чёрных омута, теперь были полузакрыты, а взгляд — затуманен.

Повитуха — сухонькая старуха с морщинистым лицом и цепким, внимательным взглядом — двигалась вокруг неё с ловкостью, которая удивляла в столь преклонном возрасте. Её руки, покрытые сетью вен, но всё ещё сильные, знали своё дело. Она шептала что‑то, то ли молитвы, то ли старинные заклинания, то ли просто слова ободрения — роженица уже не различала.

Слова повитухи доносились словно сквозь пелену — далёкие, размытые, как эхо в пустой пещере. Женщина пыталась сосредоточиться, пыталась слушать, но изнурительные роды истощили её силы. Сознание постепенно затуманивалось, и всё, что оставалось — это схватиться за последнюю ниточку реальности: тепло рук повитухи, запах трав, слабый свет лампы, пробивающийся сквозь туман боли.

А снаружи, за толстыми стенами башни, гроза продолжала набирать силу. Молнии рассекали небо, словно пытаясь прорубить путь в иной мир, а раскаты грома звучали как удары гигантского барабана — будто сама природа билась в агонии, приветствуя новую жизнь, которая вот‑вот должна была появиться на свет.

— Ох, лорд… Прогневались небеса, — шептала старуха, склонившись над роженицей. Её голос, хриплый и дрожащий, тонул в раскатах грома, а тень, отбрасываемая масляной лампой, плясала на стенах, словно зловещий дух. — Прогневались, как есть. Видать, неугодно Пресветлому нынче одаривать нас жизнью…

— Молчи, старуха! Делай своё дело! — резко оборвал её Родрик, лорд и начальник стражи Грифонового крыла. Его голос, обычно твёрдый и властный, сейчас дрожал от сдерживаемого волнения. Он стоял у окна, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели. За стеклом бушевала стихия: молнии рассекали небо, озаряя на миг мрачные очертания гор, а дождь хлестал по стёклам, будто пытался ворваться внутрь.

— Родрик… не надо… — едва слышно прошептала Милли. Её губы, искусанные до крови, едва шевелились, тело вновь содрогалось от потуг, а полуприкрытые глаза, затуманены болью. — Я… я справлюсь…

— Молчи, Милли, молчи… Всё будет хорошо— Он шагнул к постели, но тут же остановился, не решаясь приблизиться. Его сердце билось так громко, что, казалось, заглушало даже грозу.