Фестиваль

Глава 38

Здание центральной городской власти представляло собой серое квадратное пятиэтажное здание. Его внешняя невзрачность с лихвой компенсировалась внутренним убранством, где даже туалеты представляли собой изысканные произведения дизайнерского искусства.

Мэр сидел за большим дубовым столом. Кипы бумаг закрывали его руки, но его лицо и особенно глаза были устремлены на присутствующих.

– Мы не можем гарантировать полную безопасность при таком скоплении народа, – повторил Литвинов.

– Почему? – спросил мэр. – Это же ваша прямая обязанность. У вас в подчинении тысячи людей, а вы мне говорите, что не справитесь...

– Я не говорю, что не справлюсь. Я говорю, что сто процентов безопасности обещать невозможно да и попросту преступно.

– Никто и не требует сто процентов, – сказал мэр. – В разумных пределах...

– До чего вы упрямый, Иван Дмитриевич, – сказала Никитина. – Сначала проверка в аэропорту, затем в гостиницах, а потом уже при входе на остров. Разве этого мало? Да и чего вы собственно говоря, боитесь?

Ее аргументы действовали на мэра безошибочно. Он посмотрел на Литвинова.

– Давайте не будем, Иван Дмитриевич, сами себе усложнять жизнь. Вы видите сколько у меня дел? – он показал глазами на бумажный затор. – Да и вообще, вам отдохнуть бы надо, нельзя так себя перегружать... Литвинов ждал этих слов и нисколько не удивился.

– Вы зря волнуетесь, Иван Дмитриевич, – поддержала мэра Никитина. – Абсолютно ничего ни может случиться. При входе и выходе с острова тотальная проверка. Всех. И артисток и зрителей. Так что,...

– Ладно, ладно... я согласен. – Литвинов поднял обе руки вверх в знак примирения. – В конце концов, концерты мы всегда охраняли вроде бы хорошо. Наверное, перенервничал за последние дни, вот и опасаюсь, – сказал он вставав.

Никитина победно улыбнулась и тоже встала.

– Ну, – сказал мэр, – ни пуха!

– К черту! – Они вышли из кабинета.

Никитина открыла свой кабинет, зашла в него, опустилась в мягкое кожаное кресло и закрыла глаза.

Что же это такое?! Ее профессиональное самолюбие так и выпрыгивало из груди, разбивая сердце на миллиарды горящих кусочков. И они еще не верят ей! Свершилось! Да она превратит Калининград в Голливуд! Он сделает все, чтобы купаться в лучах славы, нежить свое тело в ее теплом неторопливом щекотании или, наоборот, как на сцене, загораться, вспыхивать моментально, подобно бенгальскому огню, гореть, искриться, исходить в экстазе вместе с беснующейся толпой. Она хотела этого, жаждала, жила этим.

А кто говорил про нее разные неприятные вещи, попадали в число ее личных врагов. Она любила своих врагов, любила смотреть, как они мучаются и каются, прибегают к ней на карачках я умоляют о пощаде, а она берет плеть и сечет их до крови, так, чтобы куски кожи хлопьями отлетали от тела, словно от пораженного проказой.

Но рука с плетью опускается на тело все чаще и чаще, ужасный крик ее жертв постепенно превращается в визг, тонкий и надрывный, все время усиливающийся. Она видит, что ее жертва уже почти мертва и тоже кричит нечеловеческим голосом, впиваясь кончиками пальцев в глазницы растерзанного тела.

Больше всего она боялась провала. Что ничего не получится, все сорвется и тогда она погрузится в пучину забвения. К ней вернутся все ее жертвы, уродливые, искромсанные и спросят ее за все, а она ничего не сможет ответить. Она будет смотреть на них и улыбаться. Даже в тот момент, когда они окружат ее и вопьются отвратительными гнилыми зубами в чистое белое тело. ОНА БУДЕТ УЛЫБАТЬСЯ.

Недельной давности разговор с заместителем министра по культуре позволил ей немножко расслабиться.

– Я искренне вам завидую, – сказал он тогда.

– Чему же?

– Я сижу здесь, в Москве, и знаете, Наталья Александровна, это не так приятно, как может вы себе представляете. Постоянные склоки, закулисные интриги, того не делай, здесь не бывай. А вы – вольная птица...

– Да уж... – вставила она. – Если бы вы только представили, каково там все это. На месте. Если кто-нибудь пронюхает про расходы, меня просто повесят.

– Нет, нет, я знаю как вам тяжело и сделаю все возможное, чтобы помочь. Но и вы меня поймите...

Он посмотрела и мгновенно поняла, чего же хочет этот человек в костюме от «Версаче». Он хочет славы. Денег и славы. Как и она тоже.

– О, Николай Андреевич, – она приблизилась к нему так близко, что ощутила его дыхание на споем лице. – Мы с вами давно знакомы... но я скажу, что именно ваше участие принесет фестивалю грандиозный успех.

– Не стоит сильно преувеличивать мою роль. Вы же знаете, как я к вам отношусь... кстати, от имени правительства пригласил представителей «Метро Голдвин Майер» и «Уорнер Бразерс». Они сделают фильм о фестивале. – ОН сделал паузу. – О нашем фестивале.

– Это великолепно. – Все было просто отлично, но ее тревожила одна вещь. – Кто же... это все профинансирует? У меня убытки. Большие убытки. – Она с сомнением посмотрела в его глаза. – Конечно, фестиваль принесет прибыль и большую, но сначала нужно его организовать. Он встал из-за стола.

– Наталья Александровна, обещайте мне одну вещь.

– Какую?

– Во-первых, что наш разговор дальше этого кабинета не выйдет. А во-вторых, что мое имя будет упоминаться наравне с вашим.

– Конечно, я обещаю. Я сделаю все, что вы просите.

– Вот и отлично. – Он нажал и на кнопку селектора, – срочно подготовьте бумаги, которые я просил. И еще одно, – он взглянул на Никитину, – что вы делаете сегодня вечером?