Фея для охотника

Глава 1. Последние сны леса

Лес Шепчущих Снов умирал тихо, и Лираэль знала, что это отчасти её вина. Она сидела на нижней ветви Древа-Матери, прижав колени к груди, и слушала, как стихает шепот. Это был не просто звук. Это был пульс мира, который она поклялась хранить - и который теперь сбивался, как дыхание умирающего.

Когда-то, в эпоху Расцвета, здесь не было тишины. Лес был живой симфонией, где не существовало пустот. Древо-Мать, исполинская ива с корой цвета лунного камня, улавливала сны всех живых существ вокруг. Через свою корневую систему, сплетённую с мицелием светящихся грибов, она транслировала эти сны в эфир, наполняя мир мягким, переливчатым гулом.

Сны эльфов с Холмов Вечерней Звезды - замысловатые и полные магии, с ароматом старых песен и будущих чудес. Сны лесных зверей - простые и яркие, как спелые ягоды. Даже сны людей из дальних деревень - порой тяжёлые, рваные, но чаще, наполненные удивительными для их короткой жизни красками: первым поцелуем, запахом хлеба, теплом костра в ненастье.

И феи Лунного Крыла, дочери этого леса, питались этой чистотой, незамутненной энергией. Они брали сновиденческую материю осторожно, как берут воду из святого источника, и превращали её в магию.

Магию, которая, в свою очередь, поддерживала жизнь Древа. Это был совершенный круг - хрупкий, но самодостаточный. Круг, который она, Лираэль, последняя хранительница в родной роще, не смогла удержать.

Она провела пальцами по коре Древа. Под подушечками осталось слабое, едва уловимое тепло, то были последние крохи её собственной силы. Древо отозвалось глухой болью, словно старик, которого потревожили во сне.

Всё началось несколько зим назад.

Сначала ушли сестры. Не все сразу.

Сначала Аэлинта - самая любопытная. Та, что всегда подлетала ближе всех к чужим снам. Ближе, чем позволяли запреты, выстроенные веками. Несмотря на предупреждения, за которыми стояли забытые имена и утраты. Она знала, но все равно летела, как мотылек на огонь свечи. Услышав, что на востоке, в столице, дворяне коллекционируют диковинки, она выпорхнула из леса, как искра, сорвавшаяся с костра, - лишь поглядеть одним глазком. Но стала одной из них…

Потом Илария - самая добрая. Узнав, что в городе морит голод, улетела, чтобы воровать крохи надежды из снов сытых горожан и подбрасывать их голодным. Лираэль помнила, как предупреждала её: человеческое отчаяние ядовито. Илария только улыбнулась - так улыбаются те, кто верит, что добро само по себе защита. Её крылья, опалённые чужим горем, нашли в канаве за городскими стенами…

Круг разомкнулся.

Меньше фей - меньше магии. Меньше магии - слабее Древо. Слабее Древо - тише и беднее сны. А без ярких снов феям нечем было питаться. Это была спираль, закручивающаяся вниз, и каждый виток резал больнее предыдущего.

Лираэль осталась одна, но не из храбрости, а из упрямства. И страха.

Страха перед ними. Перед людьми.

Для её расы они были не просто другим народом. Они были ходячими контрастами. Источником самых ослепительных снов и самых едких кошмаров. Их неосязаемое горе для фей было смертельно.

Она сама носила тому доказательство - на левом запястье, под перчаткой из лесной паутины. Серебристый, холодный на ощупь шрам. Память о встрече много лет назад, когда она, юная и глупая, подлетела к плачущему ребёнку в разбитой телеге.

Его слеза, упавшая на кожу, прожгла её, как раскалённый металл. Боль была леденящей и пустой, словно из неё вырвали что-то живое и не оставили даже эха.

С тех пор правило было высечено в её сознании: держись подальше от их слёз. Они - яд.

Но как спасти Лес, держась подальше от мира, который его убивал?

Шепот стихал с каждым днём. Сегодня она уловила лишь обрывки: страх купца перед разорением, усталость солдата в карауле. Грубые, тяжёлые, человеческие эмоции. Лес питался красотой, а мир выдавал ему одно лишь горькое месиво.

Древо-Мать вздрогнуло. Где-то в глубине леса погас ещё один гриб, и темнота сомкнулась плотнее. Лираэль чувствовала это, как чувствуют орган, о существовании которого не вспоминали, пока он не начал отказывать.

Шорох в кустах, неестественно громкий, вырвал её из размышлений.

Лираэль замерла, натянувшись струной. Это был не зверь. Звери ходили бесшумно, уважая тишину. Это было что-то чужеродное. Тяжёлое. Осознанное.

Лес пытался предупредить её - не словами, а фальшивой нотой. Шепот на миг стал резким, колючим, а потом оборвался, словно не решившись продолжать.

Она слилась с тенью Древа, позволяя мраку обнять свои серебристо-голубые крылья. Её сердце, всегда бившееся в такт пульсу леса, застучало тревожную дробь.

Из чащи, не скрываясь, вышел он.

Человек.

Высокий, сухощавый, но с видимой силой в плечах и руках. Потёртый кожаный доспех плотно облегал тело, складки потертой кожи на локтях и коленях говорили о бесчисленных днях в пути. На поясе висел ряд мешочков, аккуратно привязанных и подготовленных к любому случаю, а за спиной - простой лук, с которым он был почти одним целым.

Но главное - глаза. Цвет тёмного дымчатого кварца, холодные и безупречно внимательные. Они не дрогнули, не блеснули страхом и не смутились от тишины леса. Они смотрели прямо на неё, пробираясь сквозь тьму, словно читая мысли, предчувствия и слабости. В них не было смятения, только ясная, бескомпромиссная наблюдательность - взгляд того, кто привык видеть всё и ничего не упустить.

Лицо с тонко вырезанными чертами казалось строгим, почти резким; губы плотно сжаты, не улыбались и не смягчали ничего. В тени капюшона и полуопущенных ресниц угадывалась усталость, но не слабость - скорее выверенная экономия энергии, готовность к любому движению. Даже дыхание его было тихим, ровным, как у хищника, который знает, что здесь и сейчас решается всё.