Фианит в оправе диадемы

Глава 5. Тихое пламя надежды

Шёл второй месяц добровольного заточения Эмилии в одной клетке с мадам де Сарон. Если бы Макэр, как сторонний наблюдатель, должен был решать, кому из этих женщин повезло меньше, он бы определённо растерялся.

Девица уже потихоньку начала читать. Пока медленно, по слогам, но ей уже не нужно было произносить звуки, чтобы понять смысл слова! И это было большим шагом для неё. Всё ещё приходилось водить указательным пальцем по строчкам оттеснённым на печатном станке букв. Эми шлёпала губами, как лопочущий ребёнок, но взгляд её оставался сосредоточен и собран. Машинописный текст казался проще, чем витиеватый узор безукоризненного почерка гувернантки.

Ежедневно Эмилия занималась готовкой: начинала с простых блюд, а затем всё более и более сложные запросы появлялись у жильцов. Макэр отправлялся за провизией, а когда возвращался, они оба принимались за дело. Чистили картошку, варили супы, ощипывали кур или спускались в подвал посмотреть, не все ли крупы были испорчены — неизменно мадам Розетта следовала тихой тенью по пятам. То она читала вслух книгу по этикету, оставленную месье Готье, то наизусть декламировала стихи. Ни одной свободной минуты не было у Эмилии, чтобы она выдохнула без назойливого жужжания голоса с надменными высокими нотками.

Ещё одним талантом у воспитанницы обнаружились неиссякаемые строчки для стихосложения. Вот только сочинять в Охотничьем домике (да и в любом другом доме!) было строго-настрого запрещено. Мадам Розетта не сразу узнала в лихо сложенном хорее вопиющую хулу основам этикета. По деревенькам нередко ходили экспромтом сочинённые песни, высмеивающие актуальные проблемы народа. Но Эми выросла на таких мелодиях, а более красивые и высокопарные слова в голову не влезали, как бы гувернантка ни старалась. У её подопечной была отличная память, чтобы подражать, повторяя интонации, и большинство элегантных по своей форме фраз та цитировала, но на большее способна не была.

Золотое правило, повторяемое каждый день мадам Розеттой звучало так:

«Не знаешь — молчи. Покажешься умной».

И Эмилия молчала. О, это она научилась делать прекрасно и на трёх языках! Всего за два месяца и родной язык выучить было сложно, а чужие — просто невозможно, так что в Эми вложили самое главное. Умение изворачиваться, если припрут к стене. И её молчание… О, оно было громким! Оно было рассудительным. Молчание казалось всеобъемлющим и абсолютно понятным, лишь надо знать, где и как закрыть рот.

В это утро домочадцы были особенно взбудоражены. Мадам де Сарон ходила из одной комнаты в другую, поправляла занавески, убирала рыжие локоны Эмилии ей за ухо, чтобы они излишне не выбивались из аккуратной косы, оттягивала свой безукоризненно белый воротник. Её переживания, казалось, также передались и Макэру, как блохи перепрыгнули с кошки на сторожевого пса. Но вместо того, чтобы бегать и беспокоиться, слуга стал меланхолично прохаживаться по залам, иногда проводя пальцем по камину или вазе, через раз выглядывая в ближайшее окно. Мужчина словно стал ещё менее заметным, хотя, казалось бы, это было практически невозможно.

И это чувство, наэлектризованность грозовой тучи где-то высоко-высоко на небе, сверкающей, но опасно-тяжёлой, оно не давало покоя Эмилии. Ей чудилось, что вот-вот должен начаться ливень, хотя всё ближе ощущались мягкие летние деньки. Может быть, метафора? Каждый день Эмилия использовала в речи по пятнадцать новых слов, и сегодня «метафора» в их числе. Брала не качеством, а количеством. Авось что останется в памяти.

Наконец-то можно выдохнуть: гувернантка отвлеклась на свои дела. Эми спускалась по лестнице, беззаботно проводя ладонью с растопыренными пальцами по гладким перилам и повторяя про себя песенку-алфавит, пока взгляд не зацепился за картину. Девушка на ней была вечной безмолвной хранительницей тайн Охотничьего дома. Сначала Эмилия увидела большую синюю брошь. Вероятно, это был аксессуар, необходимый для композиции — ещё одно слово из списка — подходящий к её синим, что яркое безоблачное небо, глазам. Только вместо небольшого акцента драгоценный камень приковывал всё внимание зрителя на себя. Её кожа казалась столь туго натянутой на скелет, что ещё немного, и порвалась бы! А вены выделялись…

«И правда голубая кровь», — Эмилия расправила юбку и сделала реверанс, постаравшись, чтобы колпак с ослиными ушами, ставший любимой частью её гардероба, не съехал на бок. И вот приловчилась: головной убор остался на макушке.

Выражение лица молодой девушки казалось тоскливым, она смотрела не на зрителя, а куда-то поверх него. В окно, как предположила Эми. Но вместо мыслей о том, чтобы эта мадемуазель упорхнула, словно птица, стала свободной, Эмилия представила её конец менее поэтично. Разбилась о скалы, устав от жизни такой! И ведь если бы картина могла ожить, вероятно, эта девушка так бы и поступила. Стёрла бы масло с лица, подняла бы подол юбки, разбежалась и… Всяко лучше, чем слушать такт вальса ежедневно. Раз-два-три. Раз-два-три.

Эмилия подняла подбородок. С некоторых пор у неё он стал выделяться и чуть заострился, но сама девица не придавала этому значения, не замечала вовсе. Встав полубоком к картине, она сложила руки под грудью и постаралась принять себе скорбно-скучающий вид. Представить, что это висело зеркало. Пусть волосы как уголь, ничего страшного! Можно было хоть раз вообразить себя кем-то ещё.

Дверь отворилась, и Макэр незаметно прошмыгнул наружу. Он бежал, радостно подняв руки к небу, встречая не только ясное утро, но и всадника. Конь нетерпеливо топал копытами, но лёгкое поглаживание от наездника, похлопывание по шее, и животное медленно, но начало успокаиваться. Высокие сапоги со шпорами были в грязи и пыли, но тёмной дорожной одежде досталось не меньше. Даже плащ, и то пострадал от прогулки верхом.

Пегий конь смотрел своими умными глазами на Макэра, словно всё понимал. Он не был похож на привычных животных из герцогских конюшен: в нём не было той породистости, которую ценили аристократы. Не самый элегантный, не самый быстрый, не самый выносливый. Видимо, первоначального скакуна заменили на почте, оставив предыдущего отдыхать, чтобы не загнать до смерти. Обычный случай, одолженных коней потом возвращали, а своих забирали. К седлу была приторочена трость, плотно прилегающая к боку животного. А на крупе лежали две объёмные тканевые седельные сумки.