Fifty days with Severus Snape

День 2. Мы опять станем братьями...

В моём городе нет ни волшебников, ни чудес,
непроглядный туман и вокруг бесконечный лес;
разноцветные искры, не жалящие ладонь,
тоже магия в месте, где лета длиннее вдох.
Научи, — говорит, — колдовать меня, но не так, 
чтобы ветер дома и деревья с пути сметал, 
погребая врагов под обломками и корой — 
мне достаточно силы, способной поднять перо…

(Из Пепла и Костей)

Гарри снился Литтл Уингинг.

Тихая узкая улица, освещенная несколькими желтыми фонарями, качающимися на проржавевших столбах и… домик. Маленький домик, затерянный на самом краю городского квартала, где он когда-то жил в чулане и даже не помышлял о чуде, свершившемся именно в тот момент, когда нужно было.

Гарри Поттеру снилась и мать. Он так давно не видел снов, похожих на этот. 

Светлых и теплых.

Все чаще ему грезились чудовища, порожденные в бедной голове, которую терроризировал Волан-де-Морт, желая добиться того, чтобы Гарри начал сходить с ума. Все чаще ему виделись холодные черные холмы, без единого кустика или деревца, покрытые не то пеленой, не то каким-то игольчатым сорняком.

Гарри снились места, откуда Волан-де-Морт стремился поскорее уйти. Иногда снился даже приют. Приют, где жил до своего одиннадцатилетия Том Реддл. Разрушенный, выжженный практически дотла, комплекс, с завалом внутри. Не всегда Гарри мог ориентироваться в этих снах: он блуждал в трёх соснах и просыпался в поту. Они были настолько реальны, что, порезавшись об осколок во сне, Поттер мог увидеть кровь на руке после пробуждения.

Ночка выдалась беспокойной: Гарри долго ворочался, слушая храп Уизли и думая о Снегге. Лишь под утро, весьма крепко заснув, Гарри увидел во сне Лили. Это было самым большим сюрпризом и самым желанным сном за все его шестнадцать лет.

Гарри Поттеру снился родной дом. 

В Годриковой Впадине.

Дом, наполненный запахом свежеиспеченного хлеба и молока. Дом, наполненный живыми голосами людей. Наполненный светом. За круглым большим столом сидели родители матери, подле них — сама Лили, а также друзья его отца: Бродяга, Лунатик, и Хвост. Они в этом сне были не такими, какими знал их Гарри.

Они все словно сошли с небес.

Наверное, так и должны выглядеть люди во снах.

Питер Петтигрю не походил на самого себя. Он был молод и весел… Его глаза, совсем не те мелкие заплывшие щелки, к которым привык в жизни Гарри, оказались большими и выразительными. В них не было ни капли злобы. Курчеватые светло-каштановые волосы спадали по плечам. Кто бы подумал, что такой симпатяга может пойти в услужение к Тёмному Лорду? Никто.

А Сириус так и вовсе светился изнутри: никаких морщин, никаких татуировок, никаких шрамов на запястьях. Он вел беседу, а другие прислушивались и кивали, порой смеялись, и поедали большой пирог со сливами и апельсинами (Гарри уловил цитрусовые нотки, исходящие от лакомства, лежащего на блюде на середине стола).

Люпин, худой и молчаливый, но от этого ничуть не менее красивый, сидел рядом с Блэком. Они обменивались взглядами и, чокаясь, пили лимонад с джином из жестяных походных кружек. Ещё один стул был свободен.

И Гарри уж было подумал, что это для его отца. Джеймса нигде не было видно. А Лили, словно, не замечая этого, была увлечена разговором с пожилой женщиной, смутно знакомой Поттеру. Гарри разглядел её не сразу: она все время опускала голову. Черные густые волосы, худощавое телосложение, бледная кожа. И тихий-тихий голос. Почти переходящий в шепот, но не становящийся неприятным. Наоборот, он успокаивал.

В следующее мгновение сцена резко поменялась: за столом остались только Сириус и Питер. Солнечный свет, просачивающийся в распахнутое окно, начал меркнуть. Подул ветер, заставляя скатерть загибаться на угол столешницы.

Гарри почувствовал жжение на лбу. Шрам, никогда не оставляющий его в покое. Он, как червь-паразит, высасывал жизненные силы.

Во сне было слишком тепло. Всё ещё (хоть за окном виднелась зимняя вьюга) было тепло и уютно. Даже жарко. Видимо, от камина, что догорал, треща поленьями. Сириус что-то объяснял Хвосту. Настойчиво ударяя ребром ладони по столу и, время от времени, выглядывая в проем дверей. Питер слушал его, но почему-то снова стал похож на того старого и запущенного мужика, подходить к которому не рискнул бы даже захудалый маггл-бомж с помойки, коих в Лондоне предостаточно.

Поттер ощущал себя одновременно в двух местах: он не слышал, о чем они говорили, но понимал по губам, что речь идет о Лили и её безопасности, но он слышал отдаленные страшные скрипы или свисты, доносящиеся, будто, с другой стороны. Со спины.

Вдруг в двери вошел Снегг. Гарри опознал его мгновенно, хоть юный и грациозный, словно пантера, Северус, был дико смазлив. На самом ли деле он таким являлся? Тогда, в молодости?

Чертов сон.

Гарри наблюдал теперь, как троица села в круг и начала что-то обсуждать ещё активнее, чем недавно. Сириус вел себя спокойно, несмотря на то, что был, по сути, окружен двумя предателями. Снегг сидел спиной к Гарри, который уже осознал, что не является участником этого действа и может перемещаться так, как ему удобно.

Обойдя стол с другой стороны, Гарри устроился так, что видел лицо Северуса. И почти сразу пожалел об этом — странные чувства одолели молодого человека. Всякий раз, когда он сосредотачивался на Снегге, на его мимике и немногочисленных, но, хер знает почему, притягательных жестах, мысли путались и шрам начинал болеть нестерпимо.

И снова он увидел мать. Она вошла следом за Снеггом через небольшой промежуток (во сне время имеет довольно растяжимые рамки). Лили замерла у стола, смотря на Снегга. Гарри затаил дыхание и даже подумал о том, что, ныряя в омут памяти, он так не делал. Всё потому что там не было той реальности происходящего…