Fifty days with Severus Snape

День 7. Это сделал я...

Набрать бы воздуха и под воду уйти,
Подводных лодок навстречать по пути.
Надеть бы крылья и на небо быстрей,
И вместе с птицами смотреть на людей.

Любовь — заезженное слово до дыр.
Но, сука, без нее зачем этот мир?
Я прямо в легкие вдыхаю полёт,
Ты есть, наверно, мой кислород!

Все это шизофрения — моя любовь к тебе,
Мы наши души разбили по трезвой голове.
Все это шизофрения — твоя любовь ко мне,
И мы с тобой как слепые, как лампы в темноте.

(Слава)

Теплые и мягкие губы. Перемещаются по телу. В хаотичном порядке, но медленно. Настолько, что кажется, будто это и не губы вовсе, а губка. Намыленная губка, скользящая от линии плеч до груди, затем по животу и ещё ниже.

Губы, которые не дают ни малейшего шанса на спасение.

Губы, которыми заполняются все мысли.

Заполняется тело.

Заполняется кромешная тьма и маленькое тесное помещение. Сладко-тягучим желанием продолжения. Немедленно. Сейчас. Никаких других вариантов.

Странные на ощупь руки подключаются к процессу. Нельзя определить: женские они или мужские. Нельзя понять, хотят подарить они ласку или же наоборот — придушить.

Стоит ли шевелиться? Стоит ли попробовать перехватить инициативу и вообще, нужно ли что-то кроме этих дурманящих ощущений?

Прикосновения перекатываются под кожей и вспыхивают перед глазами цветными пятнами. В области паха становится жарче. Тело напрягается сильнее. Хочется выгнуть спину. Но не получается. А те божественные (не больше не меньше) губы блуждают по нежным и чрезвычайно (вдруг) чувствительным запястьям, и волна ощущений накрывает через край.

Сон?

Или просто галлюцинации?

Вокруг становится ещё теснее. И оттого, видимо, тот, кому принадлежат такие охеренные губы, наваливается сверху. Непривычно тяжело. Нечем дышать. Но именно от этого сейчас хорошо. Ладони, гладящие бёдра и намеревающиеся стащить нижнее белье, прохладны и это дает контраст с обжигающими прикосновениями губ.

Черная пелена перед глазами. Окутывающая, словно бархатом. С едва уловимым запахом мужского одеколона, отдающего чаем и хвоей, и странного дыхания — так не похожего, на девичье или на какое-либо другое, — просто нет сил концентрироваться на чем-то остальном.

Нет нужды всматриваться в темноту — ничего не видно.

Губы перемещаются ниже пупка. Влажная дорожка и испаряющаяся с поверхности тела слюна…

Горячо в паху. Стояк каменный.

Губы движутся туда, где дорожка волосков скрывается под тканью трусов. Настойчивое движение ладонью вдоль ствола и хочется кричать. Хочется поднять руки и прикоснуться в ответ. Прикоснуться к тому, кто может сделать так, что воздух испарится из легких ещё быстрее, чем влага с кожи.

Но не получается, черт возьми!

Даже стонать не получается.

Остается лишь рвано дышать и, собирая остатки мыслей в кучу, додумывать, что же происходит на самом деле.

В груди вдруг резко что-то взрывается и приходит ощущение, что вот-вот остановится сердце. Оно бьётся отчаянно и быстро. Слишком быстро. Адреналин ударяет в голову. Зажмурившись, можно увидеть бегущие картинки, как в калейдоскопе.

Маггловском калейдоскопе, которого у него никогда не было…

Губы останавливаются на шее. Дыхание обжигает кожу. Слюна течет по кадыку и устремятся ниже. Опять становится прохладно. Губы снова движутся. Теперь по щекам и лбу. Натыкаются на что-то и вдруг слышится звук. Он похож на мычание, гортанное и низкое. Проклятье, как же возбуждающе! Что-то падает, будто, на паркетный пол. Очки? Затем кожа чувствует прикосновение языка — горячего (невыносимо горячего) и нежного…

Язык движется вслед за губами.

От виска до подбородка.

От лба к носу.

И наконец — к губам.

Снова вспышка перед глазами. И боль в груди. Тупая, но не менее сильно ощущающаяся сейчас. Хочется иметь когти, как у кошек, и выпустить их, чтобы иметь возможность мстить за такие манипуляции. Хочется перекатиться и оказаться сверху.

Поцелуй сперва мягкий, осторожный.

По нижней губе скользит быстрый язык, затем обводит и верхнюю. Ещё и ещё. Глубже. Больше. Эти губы… Разве можно иметь такие? Становится страшно от мысли, что всё в любую секунду может закончиться. 

И воображение уже рисует полную разочарования картинку.

Но нет.

Рука настойчивее гладит член. Трусов на нём больше нет. И не надо. Внутри что-то расплывается от этих прикосновений. По венам течет что-то, кроме крови.

Можно было поклясться, что тот, кто продолжал лежать сверху, хотел того, что происходило.

Больше ли, чем он этого хочет?

Губы снова на шее. Покусывания совпадают по ритму и силе с движениями руки. Зубы чуть впиваются, когда ладонь замирает на головке, а большой палец размазывает смазку. Ещё один взрыв в грудной клетке. Ещё более разрушительной силы.

— Гарри, — шёпот, который не сразу осознается. Мозг не в состоянии быстро обрабатывать команды. Мыслительные процессы словно приостановлены. — Гарри… мой мальчик… я так тебя хочу…

Пара движений вверх-вниз и развязка близка.

Губы снова что-то шепчут, но уже совершенно неважно. Ни голос, ни вибрации где-то за спиной, ни повеявший холодок — ничто неважно. Только пульсация в головке и теплота бархатной руки, которая нагрелась, очевидно, от члена.

Мышцы тянет.

Дыхание снова сбивается.

— Гарри… — пошлые картинки перед глазами сменяются на яркие-преяркие кляксы и семя тугой струёй брызгает на живот. Вес тела, что было сверху, постепенно отпускает. Медленно, шажок за шажком, голова проясняется. Черная пелена спадет с глаз. И теперь голос, который перемещается по пространству, вполне даже узнаваем. — Поттер…