Fifty days with Severus Snape

День 21. Вырвется душа

Неприкасаемые, непорочные.
Во всём немного не точные.
Пилим деньги, моем руки.
Стреляем в голову кому-то от скуки.
Я помню, это карма!
В этом круге нет никакого шарма.
Увольте, просто люди,
То, что мы такие все —
Вряд ли кто-то осудит.

Непрощенные, но забытые,
Как один, немного убитые.
И я не помню, кем мы были.
Мы тонем беспечно во временном иле.
Я знаю, это норма:
Мы вынимаем смысл,
Остается лишь форма.
Позвольте без прелюдий,
То, что мы такие все —
Вряд ли кто-то осудит…
(Бурито)

Гарри почувствовал, что его вот-вот вырвет, когда попытался пошевелиться.

Волан-де-Морт отошел обратно к столу. Беллатриса вовсю занималась приготовлением к обряду. Её не волновало даже то, что Снегг стоял в нескольких метрах и весьма нелестно высказался о её новом облике — жалкой рабыни при господине, которому плевать на всё, кроме власти.

— Беллатриса, — Лорд Волан-де-Морт наблюдал, как двое эльфов, старательно пыхтя, тащат большой ящик, украшенный искусной резьбой в виде змей (на крышке) и в виде жуков с длинными усами (по бокам). — Где наш пленник? Он же должен увидеть, как его творение наконец оживет.

— Да, Повелитель, — поклонилась она и велела привести их вынужденного гостя.

Гарри чуть повернул голову, когда двери в очередной раз скрипнули. На пороге возникли Пожиратели в масках. Они держали на цепи человека. Он был невысокого роста (даже слишком невысокого), в балахоне с длинными рукавами и кисточками на концах, точно такими же, какие носили лесные животные — рыси.

— Здравствуй, дорогой Виолле, — прошипел Волан-де-Морт, снова поднимаясь и давая знак Пожирателям. — Как давно мы не виделись. Ты не находишь, что нам давно пора было потолковать по душам?

Пленник мотнул головой. Он оказался ещё более худым, когда с него скинули балахон.

Снегг в это время стоял неподвижно и не обращал никакого внимания на Гарри, который отчаянно пытался показать, что узнал этого человека.

— Ты отнял у меня дочь, — тихо и с надрывом проговорил старик. — Я ненавижу тебя… И ты падешь однажды от руки, того, кто окажется сильнее.

Волан-де-Морт ударил его плетью, которую так удачно принесла ему Беллатриса Лестрейндж. Старик рухнул на колени. Лорд приблизился к нему. И ударил ещё. По лицу. Цепи, в которые был закован этот неизвестный Виолле, звякнули об пол.

— Оставь его! — крикнул Гарри. — Слышишь?

Белла тут же подскочила к Гриффиндорцу и схватила его за волосы, дергая на себя. Волан-де- Морт был слишком занят избиением пожилого человека, чтоб запретить ей трогать Гарри Поттера. Обычно он первым демонтировал свою силу и уж тем более не позволял никому притрагиваться к священному — тому, кого должен был убить ещё во младенчестве.

— Твой черед придет совсем скоро, Гарри Поттер. А пока сиди тихо и развлекайся вместе с нами, — Пожирательница улыбнулась и изо рта повеяло гнилью. Гарри постарался не дышать.

— Виолле, — Тёмный Лорд перестал бить пленника, снова заговаривая с ним. — Ты же такой гениальный мастер. Ты — признанный мировой архитектор в седьмом поколении… Ты — один из первых, удостоившихся титула Герцога. У тебя могло быть всё, что ты бы ни пожелал. Всюду. Но вместо этого ты предпочел старый Париж с его не менее прогнившими людьми. Чем они отплатили тебе за твой труд? Скажи мне!

Старик молчал. По его губам текла кровь.

— Ты создал величественный шедевр среди архитектурных сооружений Франции. И здесь, в Лондоне, ты принимал участие в закладке одного из самых интересных мест, которые только придумывало когда-то воображение человека…

Гарри понял всё: этот человек — похищенный Создатель, о котором говорили горгульи. Это — Виолле-ле-Дюк. Первый укладчик и реставратор Собора Парижской Богоматери и один из работников Лондонского Центра исследований забытых цивилизаций. Возможно, именно он делал первые раскопки на месте, где сейчас стоит их Хогвартс. Именно его тень Гарри видел тогда, в больничном крыле. Именно Виолле передал ему мешочек, который он, к слову, оставил в гробнице в обмен на Золотое сердце.

Может, зря оставил?

— Ты — великий Создатель, чье имя вошло в историю за ту необычную форму, которую ты осмелился вынести на суд людской и потерпел неудачу…

— Убей меня сразу! Сейчас! — Виолле дышал тяжело и говорить ему было трудно. — Я до последнего верил в то, что ты оставишь мою дочь в покое… но ты — чудовище, ещё большее, чем мои Горгульи. Они никому ничего не сделали, и я не понимаю, почему люди так относятся к ним… да, у них нет души, но они живые… а у тебя нет шанса, слышишь?

— Твои Горгульи — живые? — рассмеялся Волан-де-Морт. — Ты глупец, старик. Живыми станут они только тогда, когда ты вложишь в них душу. Живую душу…

Гарри опять пошевелился.

Беллатриса во все глаза смотрела в рот Повелителю. Её маниакальная страсть к Лорду вызывала у многих недоумение и отвращение, но Гарри кое-что понял по ходу этого диалога: Беллатриса надеется на Виолле не меньше, чем Волан-де-Морт надеется на смерть его (Поттера). Беллатриса любит его, пусть и фанатично, пусть и безрассудно. Но любит. А он — чудовище, неспособное на это чувство. И поэтому, обряд нужен не столько Волан-де-Морту, сколько Беллатрисе, которая всеми фибрами гнилой души желает, чтобы он ответил ей взаимностью.

— Ты видишь его? — Лорд указал палочкой на Гарри. Виолле повернул голову. — Этот мальчик должен был умереть давно, но у меня не получилось его убить.