Фиктивная ведьма. Брак по заклятью

Глава 1. Вывеска висит почти ровно

Варя Лисичкина держала в зубах третий гвоздь, локтем прижимала к стене латунную вывеску и всей душой ненавидела слово «почти».

Почти ровно.

Почти готово.

Почти открылись.

«Малые чудеса» висели над дверью будущей лавки уже двадцать минут и всё это время пытались доказать, что чудеса бывают упрямыми, вредными и с лёгким уклоном влево. Латунные буквы ловили утренний свет, блестели так, будто лавка была старинной, уважаемой и прибыльной, а не арендованным помещением с неоплаченным вторым месяцем, тремя ящиками трав у окна и домовым, который с рассвета выражал сомнение в Вариной хозяйской пригодности.

Сомнение выражалось стуком.

Тук.

Тук-тук.

Тук.

Ровно под той половицей, которую Варя вчера трижды просила не скрипеть при клиентах.

— Кузьма Прохорович, — сказала она, не разжимая зубов. Получилось не грозно, а шипяще. Гвоздь мешал достоинству. — Если это поддержка, то она похожа на мелкое вредительство.

Из-под пола недовольно кашлянули пылью.

— Хозяйка, которая в первый день гвозди зубами носит, поддержку ещё не заслужила, — проворчал Кузьма. Голос шёл снизу, из старого дерева, будто доски сами решили высказаться. — И вывеску не туда вешаешь.

— Она над дверью. Вывески обычно так и делают.

— Обычно. А у нас дом не обычный.

— У нас арендованное помещение.

Половица стукнула так выразительно, что Варя чуть не выронила гвоздь.

— Не выражайтесь при доме.

Варя сняла гвоздь с языка, прищурилась и вдавила его в заранее намеченную точку. Молоток лежал на табурете внизу, далеко и бессмысленно. Пришлось давить большим пальцем, потом каблуком ладони. Латунь холодила кожу, дерево сопротивлялось, а вывеска всё равно сползала на волосок вниз, будто пыталась лечь поспать до открытия.

— Мира! — позвала Варя.

Из лавки высунулась Мирослава Беляева, вся в зелёном платке, с пучком шалфея за ухом и выражением человека, который уже видел слишком многое для половины девятого утра.

— Если ты спросишь, ровно ли, я совру из дружбы.

— Не надо дружбы. Дай молоток.

— Он у тебя под ногой.

Варя посмотрела вниз. Молоток действительно лежал под её правой ступней на верхней перекладине стремянки. Очень удобно, если бы она была человеком с тремя руками и без страха разбить себе нос перед первыми клиентами.

— Могла бы подать.

— Могла бы, если бы ты вчера не сказала, что сама всё сделаешь.

— Вчерашняя Варя была наивна и не знала, что домовой ведёт подрывную деятельность.

Снизу раздался стук.

— Я слышу, — сказала Варя полу. — И напоминаю: подрывная деятельность плохо влияет на печенье.

Половица замолчала.

Это было подозрительно.

Варя осторожно спустилась на одну перекладину, взяла молоток, поднялась обратно и ударила по гвоздю. Раз. Второй. На третий удар вывеска вдруг дрогнула сама. Буквы «Малые» сдвинулись на крошечное расстояние вправо, «чудеса» выпрямились, а точка над буквой «ё» в слове, которого на вывеске не было, зачем-то появилась и тут же исчезла.

Варя застыла с молотком в руке.

— Ты это видела?

Мира щурилась на вывеску.

— Видела, что она теперь ровно.

— Она сама.

— Варя, у тебя лавка бытовой магии. Если у тебя даже вывеска не может сама немножко, то зачем я принесла три корзины шалфея по дружеской цене?

— Это не «сама немножко». Это дом вмешался.

— Дом имеет вкус.

Из-под пола донеслось удовлетворённое сопение.

Варя хотела сказать, что у дома вкус старого завхоза, но удержалась. Сегодня был важный день. Первый. Официальный. Почти официальный. С десяти утра она должна была принимать клиентов как хозяйка лавки «Малые чудеса»: искать потерянные вещи, чинить капризные бытовые амулеты, снимать мелкие сглазы с чайников, мирить людей с домовыми, которые считали, что люди совершенно распустились.

Для этого нужно было совсем немного.

Чтобы вывеска висела.

Чтобы кассовая книга не пахла мышами.

Чтобы Кузьма перестал стучать.

Чтобы инспекция не вспомнила о заявке раньше следующей недели.

Последний пункт был особенно важен, потому что Варя подала документы на лицензию восемь дней назад, приложила к ним всё, что требовалось, кроме одной справки, двух подтверждений и странного приложения о семейном контуре, которое никто в очереди не мог объяснить человеческим языком. Нотариальная старушка у окошка сказала: «Деточка, если бы мы всё объясняли человеческим языком, зачем бы нам магическое право?»

Варя решила, что это не отказ, а приглашение к творческой трактовке.

— Дай табурет для банок, — сказала она, спускаясь. — И убери с прилавка это.

— Это что?

— Это тыквенный оберег, который выглядит как голова недовольного налогового инспектора.

— Он продающий.

— Он пугающий.

— Именно.

Мира скрылась внутри. Варя осталась на пороге и впервые за утро позволила себе просто посмотреть.

Лавка была маленькая, но светлая. Узкая витрина, старый кирпич вокруг двери, два окна с мутноватым стеклом, через которое утро казалось сливочным. Внутри пахло деревом, воском, шалфеем и чуть-чуть пылью, которую невозможно было выгнать из помещения старше любой Вариной уверенности. На полках стояли стеклянные банки с травами, свечи в бумажных кольцах, коробки с нитками для домашних узлов, три говорящих зеркальца, которым Варя строго запретила комментировать покупателей до особого разрешения.

На прилавке лежала книга клиентов, пока пустая.

Варя посмотрела на неё и почувствовала, как внутри что-то делает шаг вперёд и тут же пугается собственной смелости.

Своя лавка.

Не временная подработка на чужом рынке. Не выездной столик «ведьма на час» между палаткой с пирожками и мастером по починке зонтов. Не просьбы знакомых: «Варь, ты же умеешь, глянь, что у нас в шкафу завелось». Своя дверь. Свой порог. Свой дом, даже если Кузьма вредничает при слове «аренда».