Фиктивный брак. Труден только первый шаг

ГЛАВА 1. РАЗГОВОР В ОФИСЕ

Петербург стоял как в стекле. Серый. Летний. Сдержанный. Не жаркий, но и не приветливый. Просто безчувственный к чужой беде.

С высоты сорок второго этажа город казался аккуратным макетом. Машины ползли ровными нитями. Вода внизу тускло блестела. Мосты лежали спокойно. Небо низко висело, тоже ждало решения.

В кабинете Владимира Мироновича Елисеева было тихо.

Климат-система работала почти неслышно. Часы на стене не тикали. Дорогие часы не тикают. Они просто отсчитывают жизнь.

Елисеев стоял у окна. Высокий. Подтянутый. В дорогом темно-синем костюме. Плечи прямые. Шея жесткая. Только левая ладонь иногда ложилась на ребра. Ненадолго, больше по привычке. Сам себе запрещал задерживать руку. Там теперь жило то, о чем никто не смел говорить легко.

На низком столике у мягкой зоны остывал кофе. К чашке он не притронулся.

На рабочем столе лежала папка из швейцарской клиники. Белая. Тонкая. Такие папки всегда выглядели слишком аккуратно для плохих новостей.

Дверь открылась бесшумно.

Андрей Николаевич Корсаков вошел без спешки. Как входил в этот кабинет последние двенадцать лет. Без лишних движений. С планшетом и документами. И лицом человека, который не имеет права на растерянность.

Он остановился на почтительном расстоянии.

— Владимир Миронович.

Елисеев не повернулся.

— Садись.

Корсаков сел. Не сразу. Сначала положил документы на край стола. Взглянул на хозяина кабинета. И только потом опустился в кресло.

Молчание осталось между ними. Не служебное. Тяжелое.

Елисеев смотрел на воду.

— Бруннер выходил на связь утром, — глухо проговорил он. — Подтвердил окно на пятницу.

— Я помню.

— Подтвердил и другое.

Корсаков кивнул. Он уже знал. Но хотел, чтобы это было сказано самим Владимиром Мироновичем. Иногда человек верил в собственную реальность только после того, как обозначал ее вслух.

Елисеев наконец обернулся. Лицо у него было неподвижным. Только под глазами легли глубокие тени.

— Он сказал, что прогноз хороший. А потом посмотрел так, будто мы оба взрослые люди и можем не притворяться.

Корсаков не ответил.

— Терпеть не могу эту вечную врачебную вежливость. Она всегда звучит как аккуратно сложенное вранье.

Елисеев подошел к столу. Открыл папку. Закрыл. Подвинул на край. Руки крепкие, уверенные. Но сегодня в них появилась осторожность, которая приходит не от старости, а от страха.

— Пять дней, — бросил он. — Через пять дней я вылетаю. Через шесть буду на столе. Через семь либо начнется восстановление. Либо начнется другой разговор. Без меня.

Корсаков сцепил пальцы.

— Я бы не советовал вам строить разговор вокруг худшего варианта.

— А я не советую тебе успокаивать меня формулировками для Совета директоров.

Это прозвучало жестче, чем нужно. Елисеев тут же выдохнул. Отвел глаза.

— Извини.

— Не за что.

Снова стало тихо. За стеклом проплыла чайка. Совсем близко. Белая. Нелепо свободная. Корсаков проводил ее взглядом. И подумал, что сейчас лучше не трогать отчеты, активы, план замещения, что уже лежал у него в портфеле. Сейчас в кабинете сидел не владелец группы компаний. А отец, который должен был принять жесткое решение.

Елисеев провел ладонью по лицу.

— С активами все понятно. Со структурой тоже. Ты удержишь. Лев Аркадьевич впряжется. Совет пошумит и успокоится. Не в первый раз.

— Да.

— А вот с Алисой не понятно ничего.

Имя дочери изменило голос. Совсем немного, но достаточно.

Корсаков опустил глаза в стол. Это было единственное проявление деликатности, которое он себе позволил.

— Она справится, — искренне ответил он.

Елисеев коротко усмехнулся.

— Именно это и страшно.

Корсаков поднял взгляд.

— Поясните.

— Она справится. Конечно. Она вообще умеет справляться так, что всем вокруг становится стыдно за собственную слабость. Улыбнется. Пошутит. Развернет свою машину на месте так, будто выиграла у мира очередной раунд. Закажет лекарства для чужой собаки. Соберет деньги для чужого приюта. Убедит всех, что все в порядке. Потом останется одна.

Последние три слова прозвучали очень тихо. И горько. Елисеев откинулся на спинку кресла. Ненадолго закрыл глаза.

— Я все эти годы думал, что главное — дать ей все. Дом, образование, свободу. Лучшие технологии. Надежных людей рядом. Я строил вокруг нее такую систему, чтобы у судьбы не осталось лазеек. А теперь выяснилось, что лазейка была одна. Моя собственная жизнь.

Корсаков молчал. С сочувствием он работал плохо. С точностью — безупречно. Потому и сидел в этом кабинете столько лет.

— Вы хотите обсудить варианты защиты? — с готовностью спросил он.

Елисеев посмотрел на него пристально. Зло. Почти с надеждой.

— Я хочу обсудить то, о чем сам думаю уже неделю и каждый раз испытываю отвращение.

— Значит, обсудить надо.

— Удобный у тебя характер.

— Рабочий.

Это была шутка. Только оба не улыбнулись.

Елисеев встал. Прошел к окну. Вернулся. Видно было, что усидеть ему трудно. Боль он скрывал профессионально. И все же прятать приходилось слишком часто.

— Если меня не станет, — прорычал он, — Алиса останется наследницей такого объема, на который слетится все, что умеет улыбаться с расчетом.

— Я понимаю.

— Нет. Ты понимаешь головой. А я знаю, как это будет выглядеть. Сначала осторожно. Потом красиво. Следом заботливо. Один скажет, что восхищен ее мужеством. Второй — что давно искал женщину не пустую. Третий заведет разговор о совместном фонде. Четвертый окажется из старой фамилии и с хорошими манерами. Все придут не к ней. Ко мне. К моему имени. Моим деньгам. Активам. А она...

Он оборвал фразу. Корсаков ждал.

— А она поверит в хорошее, — договорил Елисеев. — Потому что не умеет жить иначе.

В кабинете будто стало еще тише. Корсаков открыл папку. Не ту, что была из клиники. Свою. В ней лежали подготовленные на разные случаи документы. Он не торопился доставать нужные. Пока только коснулся бумаги пальцами.