Философия Хаоса

Глава 3 Олл-ин

Аня

Сегодня я снова на набережной реки. Совру, если скажу, что забрела сюда случайно, и совсем не потому, что в прошлое воскресенье, ровно неделю назад, встретила здесь рыжеволосого парня, который одной мелодией свел меня с ума. И совру, если скажу, что совсем-совсем не надеюсь увидеть его снова.
Погода — точь-в-точь как в прошлые выходные. Только на этот раз мои мысли занимает не соленый воздух и черепичные крыши, а размышления о том, что я скажу Максу, если он и правда здесь. Конечно, глупо думать, что он проводит здесь каждое воскресенье. Глупо же?
Иду медленно, нервно сжимая пальцы в карманах распахнутого тренча. Под ним — бежевое вязаное платье, на ногах — стильные ботинки со шнуровкой. Да, я приготовилась к этой встрече, даже если она случится только в моей голове.
Ветер безжалостно растрепал мой низкий хвост, бросив пряди прямо на лицо. Пытаюсь сдуть их с губ и в этот самый момент слышу музыку. Не ту, что в прошлый раз. Другую. Эта начинается мягко, а потом проскальзывают быстрые ходы по струнам. Я на секунду закрываю глаза: хлопок, щелчок по грифу, перкуссия по корпусу ладонью… Внутри «щекотно», а по телу бегут мурашки.
Замедляюсь, уже зная, кого увижу, как только подниму глаза.
Макс.
Он сидит на том же бордюре, как будто у него тут рабочее место. На нем яркая полосатая шапка с бубоном. На руках — серые митенки. Они рваные и в каких-то масляных пятнах. Толстовка тоже грязная и старая. Рукава вытянуты, вся ткань в катышках. Вылинявшие, протертые джинсы выглядят не «модными», а именно заношенными. Кеды… лучше не смотреть на кеды. Я до сих пор думаю, что подошва вот-вот их покинет. Белые кроссовки, в которых он всю неделю расхаживал по универу, кажутся чем-то из другой вселенной.
Гитара в его руках выглядит так естественно, словно она — продолжение тела. Глаза на солнце вспыхивают теплым янтарем. Удивительно, как легко в этом прищуре уживаются сосредоточенность и искренняя, живая улыбка.
Я жадно ловлю каждое движение: то, как вздрагивает подбородок, когда меняется ритм; как поднимается грудь на вдохе; как правая кисть делает удар по деке и ребро ладони тут же глушит струны.
Стою метрах в пяти и не могу отвести взгляд. Наверное, меня притянуло сюда магнитом. Мимо проходит мужчина с огромным лабрадором на поводке. Собака тормозит прямо возле кофра и начинает его обнюхивать. Макс не сбивается, продолжая поражать собравшихся вокруг него прохожих. Некоторые снимают видео, и мне это не нравится. Нет, не то, что они снимают его игру, а то, каким он останется в памяти их телефонов. Уязвимым. Шов на рукаве распустился, и нитка трепещет на ветру. В голове поселяется навязчивая мысль: помочь. Взять иголку и подшить. Дурацкая мысль — позаботиться о человеке, который явно в этом не нуждается. Ведь я-то точно знаю, что это все не взаправду. Какой-то нелепый маскарад. Головой знаю, но сердцу все равно больно. Как объяснить ему: «не верь глазам», ведь ты видела его в дорогих шмотках всю неделю. Он не нуждается в заботе. Он не бездомный.
Я разворачиваюсь и быстрым шагом иду к киоску. Ну и пусть при этом чувствую себя полной дурой. Не могу спорить с сердцем.
— Американо, пожалуйста, — протягиваю деньги.
— Сахар?
— Нет, спасибо.
Сжимая горячий картонный стаканчик, я возвращаюсь как раз в тот момент, когда Макс накрывает струны ладонью, и последняя нота повисает в воздухе. Она трепещет в унисон с той самой ниткой на его толстовке, вызывая внутри целую бурю эмоций. Как он это делает? Как простая гитара в его руках становится чем-то способным безжалостно вывернуть душу наизнанку.
Когда я подхожу ближе, он замечает меня. На лице появляется улыбка, но в глазах растерянность и удивление.
Я протягиваю ему кофе. Руки дрожат не меньше, чем тогда, в первый раз. Черт, только бы не уронить... Ничего не могу поделать с волнением.
— Ты… — говорю я и прокашливаюсь, потому что голос сразу хрипнет. — Ты безумно талантливый. Это было невероятно.
Макс вдыхает так громко, что у меня подкашиваются коленки. Не знаю, что в этот момент он думает, но в его взгляде, который скользит по моему лицу, хочется утонуть.
— Э-э… спасибо, — шепчет он, беря кофе. И я не могу так заблуждаться. Это «э-э» совсем не уверенного студента. Не того Макса, который внаглую шутит над преподами прямо на лекциях.
Я киваю. Получается слишком резко, и прядь волос падает на глаза. Я сдуваю ее и понимаю, что Макс неотрывно следит за каждым моим нелепым движением. Становится настолько неловко, что я разворачиваюсь и, больше не говоря ни слова, спасаюсь бегством. Знаю, это глупо. Я же сама купила ему кофе! Зачем сбегать, так ничего и не спросив? Может, если бы каждый день в универе он не игнорировал меня, я была бы посмелее.
Сзади доносится громкий хлопок, звяканье струн и звук застегивающейся молнии. Я знаю: он положил гитару в кофр и, судя по приближающимся шагам, догоняет меня. Но не оборачиваюсь. Слишком страшно — вдруг мне показалось?
— Эй, подожди, — его голос раздается сбоку, слева. Я притормаживаю, и Макс заглядывает мне в лицо, будто хочет что-то сказать, но все еще решает — стоит ли.
В одной руке он держит кофе, в другой болтается ремень кофра. Он легко закидывает его на плечо.
— Может…
Незаконченная фраза повисает в воздухе, а Макс быстро оценивает свой вид: митенки, толстовка, рваные кеды.
— Прости. Я не подумал.
Уверена: он собирался предложить прогуляться. И то, что это предложение может не прозвучать из-за его внешнего вида, внезапно добавляет мне небывалой смелости.
— Нет, — улыбаюсь, чувствуя, как это «нет» звучит странно, — в смысле, нет проблем. Давай прогуляемся.
Он моргает от неожиданности, но уже мгновение спустя облегченно вздыхает. От его улыбки становится чертовски тепло.
Мы синхронизируем наши шаги и идем вдоль набережной. Пока молчим. Ветер хватает прядь моих волос и бьет ею по щеке — да что это сегодня с ними, нужно было завязать получше. Я снова сдуваю ее, понимая, что это бесполезно. Макс замечает мою борьбу, и его улыбка становится шире.
— Расскажи что-нибудь о себе, — прошу спустя минуту. — Ну, не знаю… Откуда ты, кто твои родители?
Макс спотыкается на ровном месте, дергает свою шапку и громко сглатывает. Наверное, поражен, что именно я первой нарушила молчание. Сама в шоке.
Он делает глоток кофе, его шея напрягается, а кадык проходит вверх-вниз. Когда наши глаза встречаются, я замечаю в янтаре мутную тень и догадываюсь о ее происхождении еще до того, как он произносит это вслух:
— Они… умерли.
Зря я спросила про семью.
Мы делаем еще несколько шагов. Я считаю их, стараясь наступать на плиточки одного цвета — совсем как в детстве. Под кожу пробирается неприятный холод, и я понимаю, что сейчас самое время что-то сказать. Еще и ветер, будто издеваясь, дует сильнее. Безумно хочется накрыть это место в разговоре пледом, чтобы ни Максу, ни мне больше не было холодно.
— Прости, — произношу очень тихо. — Я не знала.
— Не волнуйся, — Макс качает головой и по-прежнему улыбается, но теперь улыбка не привычная, а другая. — Мама умерла, когда я был совсем мелкий. А отец… четыре года назад.
Когда он произносит «четыре», то стискивает края митенки пальцами так сильно, что ткань натягивается, а костяшки белеют. Хочется протянуть руку и разжать их. Или сказать что-то, что действительно поможет. Но кому как ни мне знать, что правильных слов в такой ситуации не существует. Сколько бы времени ни прошло. Все, что я могу, — это выложить на стол что-то свое. Ведь это честно.
— Я тебя очень понимаю, — говорю, переведя дыхание, но слова цепляются за горло и застревают. — Я… год назад потеряла брата.
Он протягивает руку, останавливает меня и внимательно рассматривает. И да, это выглядит странно. Даже очень.
— Старшего? — спрашивает растерянно.
Я мну край рукава тренча и прикусываю нижнюю губу. Боюсь, что если отвечу, то голос дрогнет, поэтому просто киваю.
— Ага.
Он опускает взгляд и хмыкает. Да, и это тоже странно. И вообще он странный. Очевидно, ему хочется что-то сказать, но он молчит. Я тоже не нахожу что добавить, и в итоге мы молча продолжаем путь.
— Если родителей нет, — я аккуратно и осторожно пытаюсь продолжить разговор, — с кем ты жил?
Не уверена, прилично ли допытываться о таком у едва знакомого парня, но ему лет восемнадцать. Мне любопытно. К тому же то, что он играет в таком виде на улице, только добавляет вопросов.
Макс поднимает голову, и мне хочется отмотать время назад и ничего не спрашивать. В его глазах паника. И хотя я не понимаю ее причин, меньше всего мне хотелось загнать его в угол. Он снова нервно дергает митенки, трогает бубон своей смешной шапки, выглядя при этом совсем беззащитным.
— С ба… — он сглатывает, — с бабушкой?
Я хмурюсь. Это звучит как вопрос. Почему это звучит как вопрос? Я останавливаюсь, и он тоже тормозит.
— Это вопрос? — спрашиваю, пытаясь получить ответ в его глазах. Но вместо того чтобы увидеть там подсказку, просто растворяюсь в них. Что со мной происходит?
Он усмехается, брови прыгают вверх.
— Нет. Конечно, нет, — отвечает мгновенно. — Это… как его. Утверждение. С бабулей.
Я киваю и двигаюсь дальше. Макс не сразу подхватывает мой ритм, какое-то время плетясь чуть позади.
И хотя у меня нет причин подвергать сомнению его слова, все равно все это странно. Я уже говорила, что он странный? Очень странный.
Засматриваюсь на шуршащие под ногами листья и неожиданно спотыкаюсь. Блин. А хотелось выглядеть грациозной. Макс мгновенно подставляет руку, но не хватает меня, а просто держит ладонь рядом, в паре сантиметров. Вдруг захочу опереться. Это… Если я снова скажу «странно», это будет перебор, да? Я благодарно улыбаюсь, а он улыбается в ответ. Ладно, не странно — необычно.
Солнце перемещается, тени вытягиваются, и мне хочется попробовать повернуть разговор в другую сторону — к музыке. Именно из-за нее я здесь сегодня.
— Расскажи, — я делаю вдох, — почему ты играешь в таком виде?
Он приподнимает бровь, словно не понимает, о чем я.
— В каком? — спрашивает удивленно.
Серьезно?
— В таком, как будто ты… — не хочется звучать жестоко, но не я это начала, — бомж.
Ну вот. Спросила.
Он не отвечает. Переводит вес с пятки на носок, облизывает нижнюю губу, поправляет ремень кофра на плече. Янтарь в его глазах густеет, темнеет и становится похожим на крепкий черный чай. И эта пауза повисает в воздухе прямо как последняя нота его мелодии.