Философия Хаоса

Глава 16 Кино, которого нет в афише

Аня

Просыпаюсь от запаха кофе и поджаренного хлеба. Зеваю, тянусь.
Первое, что чувствую, — тревогу.
Не острую, а лёгкую. Такую, будто что-то случилось, но я ещё не поняла, что именно.
Секунда — и вспоминаю.
Макс.
Вчерашнее.
Его руки, поцелуи, дыхание в тот момент, когда всё остановилось. И то, как я сама попросила его остаться.
Сердце сжимается.
Мне страшно. Потому что, кажется, я по уши влюбилась. Не «нравится», не «интересен» — именно влюбилась.
Может, это осень.
Может, гормоны.
А может, я просто свихнулась.
Аккуратно выбираюсь из-под пледа, хватаю резинку и собираю волосы в небрежный пучок. На цыпочках выхожу в коридор.
Наташа у плиты — в халате, напевает песню КиШа «Дурак и Молния». На сковородке шкворчит яичница.
— Доброе утро, — тяну сонно.
— Добренькое, — отвечает она, не оборачиваясь. — Хочешь яичницу?
— Пока только чай, — сажусь за стол. — А ты когда пришла?
— Да утром, — машет рукой. — Девчонки потащили в караоке. Голос сорвала, зато настроение — огонь. А ты как ночь провела?
— Эм... нормально.
— Нормально? Да ладно тебе! — она поворачивается с лукавой улыбкой. — Из твоей комнаты утром, между прочим, полуголый парень вышел.
Я замираю.
— Что?..
— Ну не пугайся так, — смеётся. — Вышел и вышел. Полуголый — не голый. Я, между прочим, тоже не старуха. Всё понимаю.
— Он что, реально… — хватаюсь за виски. — Наташа!
— А что Наташа? — пожимает плечами. — Вы оба совершеннолетние, хоть завтра женитесь.
Я утыкаюсь лбом в ладони.
— Мы просто…
— Кино смотрели, — подхватывает она с видом ясновидящей.
— Да! — поднимаю глаза. — Кино!
— Ну вот и отлично. Кино — дело хорошее.
— Наташа… — стону я. — Он просто остался, чтобы… ну…
— Кино посмотреть, — кивает она, едва сдерживая улыбку. — Я в курсе. Он так и сказал.
Из меня вырывается странный звук — что-то между писком и кашлем.
— О-о-о боже...
— Ань, да расслабься ты, — Наташа ставит передо мной кружку. — Парень приличный. Глаза честные, шутит смешно. Обещал, что в нужный момент позаботится о контрацепции.
Я стону, а тётя хохочет.
— Не надо его слушать, — бормочу. — У него хаос в голове. Он всё переворачивает.
— А по-моему, наоборот, — спокойно отвечает она. — Он как раз знает, чего хочет. И кого.
Щёки мгновенно вспыхивают.
Я хватаю кружку и поднимаюсь.
— Не было ничего, — рычу и направляюсь к двери.
— А твой Макс, — кричит вслед тётя, — сказал, что не видит смысла оправдываться за то, чего не было!
Я хлопаю дверью, прижимаюсь к ней лбом и выдыхаю. До меня доносится её смех.
И, чёрт возьми, мне тоже почему-то смешно.

***

Через несколько часов мы с Катей сидим в парке на деревянной скамейке.
Погода сегодня — редкая осенняя удача: солнце, тепло, ветер почти не дует. Под ногами шуршит золотая листва, где-то рядом дети кормят уток и визжат от восторга, когда те хватают еду.
У меня в руках бумажный стаканчик с чаем. У Кати — неприлично сладкий карамельный латте. Она ногой подпинывает кленовый лист и чуть прикусывает трубочку.
— Ну? — спрашивает она, сдвигая брови. — Давай. Я готова удивляться, сочувствовать или хохотать — в любом порядке.
Я верчу стакан, и вдруг понимаю, что в животе — целая стая бабочек. Смешных и вредных. Хотя, каких ещё бабочек… Это саранча. И они устроили там рок-фестиваль.
— Я… — начинаю, глотаю воздух. — Тётя утром видела Макса, выходящего из моей комнаты. Полуголого.
Катя захлёбывается кофе, кашляет и машет рукой — мол, жива.
— Полу... голого?
Я закрываю лицо ладонью.
— И она такая: «Вы совершеннолетние, хоть поженитесь завтра», — говорю, копируя интонацию тёти. Смешно и стыдно. Одновременно.
— Слушай, тётя у тебя — огонь, — фыркает Катя. — И?
— Мы кино смотрели, — вздыхаю. — Просто кино. Всё неловко получилось.
Катя смеётся:
— Правда только кино? Тогда почему он был без одежды?
Я киваю. Потом машу головой. Потом просто зажмуриваюсь.
— Только кино и... — пальцы сжимаются на стакане. — Поцелуи. Не совсем скромные. И когда он поцеловал... ну... — тычу куда-то в область ключицы. — Это было... — я ищу слово, нахожу: — классно. Очень. И в какой-то момент у меня будто выключилось всё, что отвечает за «тормози». Осталось только «будь ближе».
Катя кивает серьёзно, без шуточек. За это я её и люблю.
— Это называется притяжение, Ань. Оно как магнит. У меня с Глебом то же самое.
— Он остановился. Сам, — опускаю взгляд. — А я даже не сказала «нет». Мы же... мы почти не знаем друг друга, Кать.
Катя смотрит на меня, потом — на уток, потом снова на меня. Трубочка в её стакане издаёт «хрум» — она нервно перекусывает край.
— Сколько «нормально», Кать? — спрашиваю. — Вот чтоб не стесняться. Неделя? Месяц? Десять свиданий? Двадцать? Я не знаю, как это измерять. По календарю? По разговорам? По количеству поцелуев, которые начинаются прилично, а заканчиваются как... — я машу рукой. — Как вчера.
Катя глубоко вдыхает карамельный воздух, откидывается на спинку скамейки.
— Смотри, — говорит она спокойно, — я не знаю, что «нормально» для всех. Могу сказать только за себя: есть «безопасно и по взаимному согласию» и есть «небезопасно и под давлением». Всё. А не стесняться — это не про время. Это про разговоры.
— Я не умею такие разговоры, — бурчу.
— Не страшно, — усмехается она. — Скажи как есть: «мне с тобой хочется вот так, но я боюсь, что слишком быстро». «Рано» или «не рано» — решаете вы двое, не календарь.
Она делает глоток и добавляет:
— У меня с Глебом всё случилось чуть быстрее. И это было окей. Мы оба хотели и говорили об этом. Плюс Глеб — это Глеб: у него нет загонов, как у Хаоса. С ним классно. Даже если это не навсегда, я не буду жалеть.
— Я рада за вас. И… немного завидую, что у тебя «без загонов».
Мы смеёмся.
— Можно дурацкий вопрос? — ставлю пустой стакан на лавку.
— Давай два, — сразу соглашается Катя.
— Вчера, когда Макс... — я запинаюсь. — Когда он меня целовал, это было... слишком классно. Такое вообще... нормально? Это не слишком рано, если мне так хорошо?
Катя улыбается уголком губ.
— Нормально. Твоё тело имеет право радоваться, даже если голова шепчет «медленнее». Радость ни к чему не обязывает. Это как качели: можно любить полёт, но не делать «солнышко».
— Я боюсь, — выдыхаю. — У меня ещё никого не было. А у него — были. И...
— Эй. Он же остановился, — Катя поднимает бровь. — Значит, умеет. А если человек умеет остановиться, значит, может быть рядом без давления. Скажешь «стоп» — поймёт.
Она наклоняется чуть ближе:
— И знаешь что? Возьми и проговори это заранее. Прям словами.
— Угу, — киваю. — Макс сам сказал, что больше не полезет, пока я не буду готова. Кажется, он сам расстроился, что не сдержался. Но нас... тянет.
— Ого, — усмехается Катя. — Хаос не Хаос, а вполне сознательный. Не зря Глеб говорит, что он нормальный парень.
Внутри что-то отпускает. Там, где утром стоял знак «осторожно», теперь просто свободный проезд.
— Спасибо, — говорю.
— Пожалуйста, — тихо отвечает она, а потом привычно переходит в свой тон: — И что дальше? План-минимум, план-максимум?
— Вечером идём в кино, — говорю, и сердце делает лишний удар. — Боюсь, что он опять... ну... что-нибудь выкинет.
— В кино? — Катя приподнимает бровь. — Что он там может выкинуть?
— Не знаю. Он же Хаос. У него встроен генератор неожиданностей. Вдруг опять начнёт... — я прикусываю губу. — А я опять забуду, как произносится «стоп».
Катя делает вид, что серьёзно думает, барабанит ногтями по стаканчику.
— Что там можно испортить? — наконец говорит она. — Разве что выбрать плохой фильм и съесть твою половину попкорна.
Потом делает паузу и добавляет уже мягче:
— Но если хочешь себя подстраховать — садитесь не на последние ряды, а где люди ходят. Это автоматически ограничивает уровень поцелуев.
Я киваю.
И вдруг понимаю: хочу не убежать от вечера, а наоборот — оказаться именно на последнем ряду и целоваться с ним весь фильм.
Как же стыдно, что я об этом думаю.
Дальше Катя рассказывает, как Глеб переносил её через лужу, как они поссорились из-за ерунды и мирились. Мы смеёмся, комментируем прохожих, и с каждым кругом вокруг пруда стыда во мне всё меньше, а тепла — больше.
— Всё будет норм, — подытоживает Катя, когда мы в третий раз обходим пруд. — Поход в кино он и в Африке поход в кино.