Философия Хаоса

Глава 21 Бумеранг

Макс

Рано. Слишком рано.
Я никогда не прихожу в универ так рано. У меня есть правило: «если пара в восемь, ты можешь появиться в семь пятьдесят девять и всё равно успеешь». Сегодня правило не сработало.
Я просыпаюсь в четыре ноль две и сразу понимаю, что дальше будет только хуже. Каждый раз, когда закрываю глаза — вижу, как Аня смотрит на меня и говорит: «Тот, который умер четыре года назад».
Да, я сам это придумал, сам выставил это как драматичную деталь биографии, и сам же теперь этим себя душу. Отличная стратегия, Макс. Можешь записать в учебник по тому, как не надо.
Поворачиваюсь на спину, утыкаюсь взглядом в потолок.
«Тот, который умер четыре года назад».
Вдох — выдох.
Пора оставлять прошлое, чтобы не испортить «наше» будущее. Красиво звучит. Осталось понять, как именно это делается на практике.
В пять я сдаюсь, встаю и иду умываться. Холодная вода отрезвляет чуть лучше, чем кофе. Натягиваю джинсы, футболку, толстовку, куртку.
Телефон показывает 6:03. До пары — два часа.
Затягиваю шнурки на кедах, подхватываю рюкзак на плечо и выхожу.
Дорога до универа так рано утром — другой мир. Без толпы студентов, без машин, без очередей за кофе. Пустые троллейбусы, редкие собачники, дворники — вот и весь пейзаж. Я иду быстрым шагом, но не бегу: спешить некуда, хотя внутри всё равно какой-то зуд.
К универу подхожу к семи. В кармане вибрирует телефон.
— Ну? Жив? — вместо «привет» сонно спрашивает Зло.
— С трудом, — отвечаю. — Ты где, принц злобных мемов?
— В автобусе, — фыркает он. — Пытаюсь выжить в среде естественного обитания студентов. Ты выходишь?
— Да я уже тут, — говорю в трубку. — Мне не спалось.
— Подождёшь меня?
Я торможу у бокового прохода — узкого коридора между старым корпусом и пристройкой, где какая-то служебная фигня. Там обычно курят преподы. Толпа туда не ходит: далеко от столовки, неудобно.
— Я у боковушки, — говорю.
— Давай лучше у главного корпуса, — отвечает Зло. — Там хотя бы люди.
Хотя бы люди. Правильная мысль.
Обхожу угол и захожу в тот самый проход. Здесь всегда немного другой воздух. Зажатое пространство между двумя стенами — бетон с одной стороны, кирпич с другой, узкая полоска асфальта под ногами и полоска неба над головой. В углу валяется пустая пачка сигарет, рядом — пластиковый стаканчик из кофейного автомата.
И тишина.
Слева, ближе к выходу во двор, три силуэта.
Стоят у стены, в пятне тени. Двое ближе — массивные, в тёмных куртках, третий — чуть сзади, облокотившись плечом о кирпич. У одного из этих двоих в руке — термокружка. Лиц не видно, но рисунок складывается моментально.
Я автоматически замедляю шаг, а они синхронно отлипают от стены. Двое — выходят вперёд, перекрывая мне путь. Третий остаётся чуть сзади, но его голос я узнаю ещё до того, как глаза успевают сфокусироваться на лице. Спасибо идеальному слуху и хорошей памяти.
— О, кто это у нас тут? — протягивает он, и меня прошибает знакомое раздражение.
Полосатая рубашка. Сегодня без полосатой рубашки — сверху чёрная куртка, капюшон, но ухмылка та же. Как же он меня бесит.
— Глеб, — говорю в телефон. — Тут… кое-какие… фанаты.
Голос в динамике сразу становится собранным:
— В смысле? — он моментально просыпается. — Где ты конкретно?
Я открываю рот, чтобы описать «между старым корпусом и спортзалом, там, где курилка», но в этот момент один из тех двоих, что ближе, делает шаг — и очень спокойно, без замаха, двигается вперёд.
Хорошая постановка корпуса, короткая амплитуда, точный прицел. Если бы это был спарринг, я бы похвалил. Но это не спарринг.
Кулак врезается мне под рёбра. Воздух вылетает из меня, телефон выскальзывает из пальцев, стукается об асфальт и отскакивает в сторону.
— Хаос?! Алё?! Что там?! — успевает крикнуть Зло в динамике и связь обрывается.
Опускаюсь на одно колено, хватаясь за бок. Выдохнуть — могу. Вдохнуть — нет.
Чёрт. Больно. Даже не успел попробовать решить разговором.
— Вот видишь, — лениво произносит Полосатая рубашка, выходя в свет. — Всё когда-нибудь возвращается к нам бумерангом.
Поднимаю на него глаза снизу вверх. Картина комичная: я на колене, он сверху, поза победителя.
Я очень хочу ему врезать. Но для этого нужно хотя бы дышать.
Делаю короткий, рваный вдох, чувствую, как боль простреливает между рёбрами, но всё же выдыхаю:
— Ты… — воздух цепляется за горло. — Смотри, полосатый. Ты можешь меня побить, но из тебя всё равно не получится крутой злодей. Не тот уровень.
Один из его дружков фыркает, не удержавшись. Полосатая рубашка бросает на него злой взгляд, и тот сразу изображает каменную физиономию.
— Заткнись, Хаос, — шипит он. — Поговорим, как взрослые.
Я ухмыляюсь. Улыбка даётся с трудом — рёбра против.
— Взрослые, — повторяю. — Это где? Ты кого-то с собой привёл?
Его челюсть напрягается, но он сдерживается. Это мой отработанный механизм: если я смеюсь — значит, ситуация ещё как будто под моим контролем. Даже если объективно — нет.
— Поднимайся, музыкант, — отрывисто говорит его дружок. Он хватает меня за ворот куртки и рывком ставит на ноги. Мир чуть плывёт.
— Поговорим.
Мне нравится. Разговоры я люблю. В разговорах больше пространства для манёвра.
Выравниваюсь, приваливаюсь спиной к холодной кирпичной стене. Шершавый рельеф приятно контрастирует с пульсирующей болью под рёбрами. Ноги дрожат, но держат.
— Вы меня, конечно, простите, — сиплю я. — Но консультации у меня платные.
Полосатая рубашка делает шаг ближе. В его глазах — то странное сочетание злости и чего-то ещё, что я не могу сразу считать. Неуверенность? Страх? Несправедливость мира, сконцентрированная в одном студенте?
— Думаешь, ты смешной? — спрашивает он. — Думаешь, можно унизить меня при всех, дать по роже, и оно так и останется?
Я вскидываю бровь.
— Унизил тебя компот, брат, — спокойно отвечаю я. — Я просто любезно подержал поднос.
Его дружки снова хрюкают от смеха. Один тут же прикрывает рот, второй отводит взгляд. Смех у них нервный, как у людей, которые сами не до конца понимают, во что влезли.
Полосатая рубашка смешно злится. Прямо видно, как у него внутри два образа: «мачо» и «обиженный школьник».
Если бы не боль в боку, я бы, возможно, даже получал удовольствие от того, как легко он теряет контроль из-за пары слов. Но что-то в его взгляде меня напрягает.
— Ты думаешь, я в обиде, что ты мне по роже съездил, — произносит Полосатая рубашка. — Не без этого, да. Но твоя выходка с компотом стоила тебе дороже. Ты как клоун, Хаос. Знаешь, как это — неделю ходить с мордой в зелёнке? Или когда о тебе шепчутся в коридорах и ржут?
Он делает ещё шаг. Останавливается совсем близко.
— Я слышал, ты музыкант нехреновый, — продолжает он. — На гитаре играешь. Значит, наверное, руки свои ценишь.
Пауза.
— Посмотрим, как будешь шутить… когда играть не сможешь.
Внутри всё замирает. Моё тело заранее знает, к чему ведёт этот монолог. Мозг ещё пытается от шутки к шутке прыгать, а где-то глубже уже щёлкает: «опасно».
— У тебя, кажется, что-то с чувством меры, — тихо отвечаю я. — Как по мне, всё, что сделал компот, ты заслужил.
Я специально его задираю. Не потому что хочу нарваться, а потому что мне нужно время. Чем больше он говорит, тем больше шансов, что Зло поймёт, что со мной что-то не так, и придёт. Он знает, где «боковушка».
Полосатая рубашка кривит губы, кивает в сторону дружка с термокружкой.
— Любишь компот? — спрашивает он почти ласково. — А как тебе чай?
Тот поднимает термокружку выше, снимает крышку и вверх поднимается густой пар. Не «чуть тёплый напиток», а кипяток.
Я сглатываю.
Так. А какого чёрта вообще. Он же получил по морде за дело. Его прессинг Ани — тот случай, когда «Принцип заботы» законно вышиб «Принцип запроса». Он лез туда, где человеку уже не смешно. А теперь он стоит и рассказывает мне про «бумеранг».
ВДП внутри уверенно загорается красным. Я что, правда боюсь этих полосок?
— Ты этого не сделаешь, — говорю я. Спокойно. Очень спокойно. — Потому что последствия будут не только для меня. Но и для тебя.
— Ты ничего не докажешь, Хаос, — так же спокойно отвечает Полосатая рубашка. — Здесь камер нет. Оглянись. Людей нет. Никто ничего не видел.
Он прав. Отличный выбор локации. Стратег, мать его.
— Ты прям подготовился, — хриплю я. — Схема, выходы, свидетели. Гордиться собой будешь?
— Буду, — кивает он и берёт термокружку. — Каждый раз, когда буду смотреть на твои руки.
— Держите его, — бросает он.
Двое перехватывают мои руки за запястья. Один заламывает левую, выкручивая руку вверх, другой цепляет правую, тянет вперёд. Пальцы выворачивают так, что кисти оказываются раскрыты ладонями кверху, чуть вынесенные вперёд. Плечи ломит так, будто их решили раздвинуть на пару сантиметров.
Я мог бы ударить ногой. Колено в пах, по голени — варианты есть. Но стоит мне чуть напрячь корпус, как рёбра вспыхивают болью, и ноги подкашиваются.
Классика: сначала вырубить дыхание, потом — руки. Кто-то явно пересмотрел обучающие ролики в интернете.
— Не помню, как там тебя, — говорю, всё ещё пытаясь цепляться за слова. — Полосатая рубашка, ты не хочешь этого делать.
Он морщит нос.
— Хочу, — говорит. — Очень.
И переворачивает кружку мне на кисти.
Кипяток выливается не аккуратно, а рывком. Слишком много, слишком быстро. Он захлёстывает обе ладони — правую почти полностью, левую заливает по пальцы и часть тыльной стороны. Вода стекает к запястьям, под манжету толстовки.
Боль приходит не сразу. Первую долю секунды мозг фиксирует только «очень горячо». Как будто на руки вывалили целиком весь жар из чайника, но он ещё «не дошёл». Потом жар сжимается, утяжеляется — и рвётся.
Я даже не успеваю выдать привычное «ай». Кажется, будто кто-то натянул на кисти раскалённые перчатки, не оставив зазор для воздуха. Кожа под кипятком обжигает не точечно, как от сигареты, а сплошным, липким слоем, и никуда от этого слоя не деться. Горячая вода впитывается в ткань рукавов, прижимая боль ещё плотнее.
Мышцы сами пытаются отдёрнуть руки, но чужие пальцы держат мёртвой хваткой.
Глаза сами наполняются водой. Не от эмоций — чисто рефлекс.
— Ну что, — Полосатая рубашка щурится. — Как тебе, Хаос? Чай не хуже компота?
Я втягиваю воздух сквозь зубы. Лёгкие скрипят. Рёбра напоминают о себе. В голове странная пустота, но голос выходит неожиданно ровным, осипшим смешком:
— Честно? — сиплю я. — Чай говно. У компота хоть вкус есть.
Нахрена я это говорю.
Стресс на меня плохо влияет. Вместо того чтобы включить режим «экономия», мой мозг включает режим «добросовестно докручу ситуацию до абсурда».
— Заткни его, — нервно говорит один из дружков.
— Не, — отвечает Полосатая рубашка. — Пусть говорит. Мне нравится его слушать.
Боль расползлась, кожа на руках словно стала на размер меньше, чем нужно, стянула пальцы, не давая пошевелить ими. Чувствую на правой кисти тупое, очень плотное жжение. Тело хочет вырваться, заорать, ударить, сделать хоть что-то.
Я держусь. Не то чтобы из принципа героя, просто в голове неожиданно рождается очень простая, очень тупая мысль: важно не заорать при нём. Вот именно при нём — нет. Это глупо. Это не спасёт руки. Это не остановит боль. Но это — единственное, что остаётся от моего контроля.
— Понравилось, да? — интересуется Полосатая рубашка — А теперь представь, как ты возьмёшь аккорд.
Я хочу сказать «да я всё равно возьму», но губы не слушаются. Где-то впереди, за стеной боли, слышится звук шагов. Быстрых. Несколько пар. Кто-то ругается вполголоса.
— Эй! — голос, который я узнаю даже сквозь шум в голове. — Вы там совсем охренели?!
Руки резко отпускают. Одна из кистей дёргается вниз, и от этого движения боль будто бы вспыхивает ещё раз, ярче.
Перед нами появляется Зло. Взъерошенный, в расстёгнутой куртке, с рюкзаком на одном плече. Рядом с ним — Саша и Паша, парни из моей группы.
— Вы что делаете, уроды? — спрашивает Зло. Тихо. Слишком тихо. Тот тон, после которого люди обычно делают шаг назад, даже не понимая почему.
Полосатая рубашка дёргается и прячет пустую термокружку за спиной.
— Ничего, — бросает он. — Болтали просто.
Зло переводит взгляд на мои руки. На покрасневшую кожу, уже местами побелевшую, на лоснящиеся мокрые пятна. Выдыхает, коротко:
— Болтали.
Он делает шаг вперёд, и я физически чувствую, как в нём поднимается злость. Она в него не помещается, у него для этого слишком узкая рамка терпения.
— Зло, — шепчу я хрипло. — Не надо.
Полосатая рубашка смотрит на меня, и я вижу, как через злость проступает что-то ещё. Не удовлетворение или ощущение победы, а понимание, что он сделал.
— Я… — он открывает рот, будто собирается сказать что-то вроде «сам виноват», но слова застревают. Вместо этого он резко разворачивается и бежит. Просто разворачивается и даёт по ногам, как школьник, которого застали за поджогом мусорки.
Его дружки смотрят друг на друга, потом на меня, потом на Зло — и тоже сваливают. Образ «взрослого разговора» рассыпается, как карточный домик.
Как только их силуэты скрываются за углом, весь каркас, на котором я держался, ломается. Ноги становятся ватными, воздух снова куда-то уходит. Если бы не Зло, я бы, наверное, сел прямо тут, на асфальт.
Он успевает подхватить меня.
— Аккуратно, Хаос, — говорит он. Голос напоминает о том, что мир всё ещё существует. — Покажи.
Я с трудом перевожу дыхание. Каждый вдох даётся с хрипом.
Руки…
Я боюсь на них смотреть. Но куда деваться.
Опускаю взгляд. Правая кисть — ладонь и часть пальцев — ярко-красные, местами кожа будто налита, блестит так, что хочется отвести глаза. На одном из участков цвет уже не красный, а странно бледный, как переэкспонированная фотография. Левая выглядит чуть лучше, но на подушечках пальцев уже проступают маленькие уплотнения, как будто пузырьки только думают, вылезти им наружу или ещё подождать.
Саша тихо матерится:
— Жесть… Хаос, это… Надо в травму.
— Надо, — кивает Зло. Он поднимает мой телефон с асфальта, быстро проверяет экран. Тот треснул в углу, но, кажется, жив. Зло смотрит на меня как на идиота. — Макс, ты чего не попытался отбиться? Не кричал. Мы подбегаем, а ты просто стоишь и терпишь это. Что за хрень?
Я усмехаюсь.
Слабо. Больно. Но всё ещё — в моём стиле.
— Не знаю, Зло, — отвечаю. — Они мне по рёбрам зарядили. Я бы всё равно не отбился. А так у них меньше кайфа. Когда жертва не ведёт себя как жертва, удовольствие не то.
Зло закатывает глаза.
— Ты иногда такой идиот, — бурчит он. — Герой-мученик, блин.
Он проверяет, не кружится ли у меня голова, кивает Паше:
— Возьми его рюкзак. Сань, глянь, нет ли там ещё кого по углам. И поехали в больницу.
— Не поеду… — упираюсь я. — Это просто ожог.
— Поехали к Санычу, — обрывает Зло, понимая что спорить со мной бессмысленно.
Я киваю. Саныч — инструктор на стене, который умеет залепить пластырем половину бед.
— Ок, — выдыхаю. — Только…
В голове всплывает одно имя.
Аня.
— Аня, — повторяю вслух.
Зло на секунду замирает.
— С ней что? — настораживается он.
— Я… должен с ней увидеться сегодня, — говорю. — Мы договаривались, что в понедельник в универе. После всего… — я сглатываю. Голос становится ещё более хриплым. — Если она придёт и не увидит меня… подумает… Что я просто слил разговор, когда стало сложно.
— Ладно, сейчас, — спокойно отвечает Зло, достаёт телефон, кому-то звонит.
Я прислоняюсь к стене, пытаясь дышать ровнее. Боль в руках пульсирует, каждая вспышка отдаётся где-то в груди. Рёбра протестуют против любых глубоких вдохов.
— Кать, — слышу я голос Зла. — Где ты? Слушай, тут фигня… Нет, с Хаосом… ну, короче, скажи Ане... Так. Понял, спасибо.
Он отключает звонок, а я понимаю, что ничего хорошего сейчас не услышу, но всё равно спрашиваю:
— Что?
— Катя говорит, — медленно произносит Зло. — Аня в универ не пришла. И трубку не берёт. Телефон… в сети, но она не отвечает.
ВДП внутри меня, который и так уже выл, переходит в режим чистой сирены. В голове вспыхивает тысяча вариантов: заболела, проспала, решила не идти, не хочет меня видеть, что-то случилось в дороге, что-то случилось дома…
— Поеду к ней, — тихо говорю я.
Зло моргает.
— Макс, — он говорит это очень спокойно, как будто мы обсуждаем домашку. — Тебе руки надо обработать. И рёбра посмотреть. Давай сначала к Санычу. Живым надо быть, чтобы кого-то спасать. Помнишь?
— Ладно, — выдавливаю я. — Только быстро.
Боль — есть.
Страх — есть.
Вина — есть.
Но есть ещё и что-то другое.
Потребность идти туда, где она. К Ане.