Философия Хаоса

Глава 24 Восьмое свидание

Макс

Воскресенье. Начало ноября. Город серый, влажный. Листья липнут к тротуару, а в воздухе запах сырости.
Сегодня — восьмое свидание.
Стою у Аниного подъезда с гитарным чехлом за спиной. Холод пробирается под тонкие перчатки, пальцы хоть и зажили, но ноют — напоминают, что я умею влипать в неприятности и выбивать полосатые рубашки из университета.
Да. Полосатая рубашка больше у нас не учится.
Да, я высказал Злому всё, что думаю.
Да, я хотел… как бы это назвать… поучаствовать в финальном «обсуждении вопросов воспитательного характера».
Зло, конечно, внёс ясность:
— Ай, Хаос, забей, — сказал он и уткнулся в телефон.
Как? Каким способом? Я даже спрашивать не стал. Есть вещи, которые проще принять как природное явление. Гравитация. Электричество. И Глеб Иванов, который умеет навести порядок так же легко, как другие заказывают шавуху.
Мой ВДП внутри мигает ровным зелёным. Самое страшное Аня уже знает. Или почти всё. Сегодня моя правда станет финальной. Той, что я обещал на нашей первой прогулке. Восемь слоёв, восемь дверей, восемь шагов.
Иронично, что чем ближе к финалу, тем меньше хочется говорить про «правила». Они всё равно ведь были не про мудрость — а про попытку хоть как-то держаться в вертикальном положении, пока меня болтало, как тряпичную куклу в стиралке.
Дверь подъезда скрипит и открывается. Выходит она. Моя будущая жена.
Да, я знаю. Это звучит как ультра-романтик, которому пора на терапию. Но я не собираюсь переставать называть её так хотя бы в голове. А однажды, надеюсь, и вслух.
На Ане — тёплая стёганая куртка, мягкий шарф, шапка, спрятавшая большую часть волос, и ботинки с ярко-розовыми шнурками. Эти шнурки… Я не знаю, откуда они взялись, но уже не удивляюсь — потому что слоёв в ней оказалось гораздо больше, чем я когда-либо мог представить в человеке.
Она видит меня и улыбается.
— Привет, — говорит, подходя ближе.
— Привет, — отвечаю и притягиваю её к себе, чтобы поцеловать в щёку, в нос, куда попаду — главное прикоснуться.
Она всё ещё смущается. И будет смущаться через год. Через пять. Через двадцать. В этом я не сомневаюсь.
Она замечает чехол за моей спиной.
— Ты сегодня кто? — спрашивает. — Человек без определённого места жительства или приличный гражданин?
— Гибрид, — пожимаю плечами. — Полу-бомж, полу-принц.
— Никакой ты не бомж, — улыбается и тянется ко мне на носках, чтобы поцеловать.
Сердце моё, конечно, дергается. Чувствую себя подростком.
— Готова к восьмому?
Она кивает и в её взгляде больше нет того панического: «вдруг он маньяк?» Но есть другой страх — взрослый, тихий. Страх за наше будущее. И всё же она со мной. А я самый счастливый человек в городе, где на ноябрьском ветру у людей обычно нет сил быть счастливыми.

***

Набережная встречает привычным набором: влажный воздух, запах реки, гул машин с ближайшего моста, редкие собаки, редкие велосипедисты в спортивных шапках, редкие парочки.
Холодно. Ноябрь в центре города не злой, просто усталый. Хмурый. Но мне этот холод нравится. Он делает мысли яснее.
Чем ближе к «моему» месту, тем тяжелее в груди. Память тела — штука мерзкая и точная. В этих метрах между урной и лавкой находится мой личный ад.
Аня чуть сжимает мою руку.
— Макс, — тихо говорит. — Если не хочешь… просто скажи. Я подожду.
Я усмехаюсь.
— Принцип видимых выходов, — напоминаю. — Если что, разворачиваемся и бежим в ближайшую кофейню.
— Ты везде найдёшь, где вставить свою философию, — она хмыкает.
Ну… да.
Мы подходим. Моё место — между фонарём, который иногда мерцает, и урной, которая за последние годы несколько раз поменялась.
— Тут? — спрашивает Аня, хотя уже знает.
— Тут, — подтверждаю.
Снимаю чехол. Ставлю на лавку. Не открываю. Время — добавить в эту историю детали.

***

— Я не сразу ушёл из дома, — начинаю.
Она слушает.
— Ты знаешь официальную версию про ужин. Но… всё было сложнее.
Глоток воздуха. Холодный.
— Отец из тех людей, для кого нет слова «достаточно». Он постоянно стремился всё увеличивать, множить, расширять. И я был частью его плана. Проект «успешный наследник». Экономика, английский, книги, которые он подсовывал мне, когда мне хотелось смотреть мультики или играть на гитаре.
Аня молчит, но смотрит так, что внутри моментально теплеет.
— Моя музыка для него сначала была терпимой прихотью. Пока не стала угрозой плану. Он считал, что она забирает у меня перспективное время.
Я втягиваю воздух и продолжаю.
— В тринадцать он привёл меня на стену. Скалодром. Сказал, мол, хочешь заниматься чем-то, занимайся спортом. Сначала я собирался устроить протест. Но потом подслушал разговор — как он у инструктора спрашивает: «правда ли, что здесь пальцы в мясо стирают». И… включилось упрямство. Решил, что не уйду. Из принципа.
Тихая улыбка Ани — сочувственная.
— Дальше — уличная игра. Первые заработанные деньги. Помню, как радовался: «Пап, смотри!» А он посмотрел на купюры и сказал: «Так и закончишь на улице. С протянутой рукой. Как бомж».
Она морщится, будто эти слова ударяют по ней.
— Отношения становились хуже. А потом у него родился новый ребёнок. И ещё один на подходе. И… я стал ему не проектом, а шумом на заднем плане.
Горло сводит. Аня берёт меня за локоть — аккуратно.
— Почему ты тут играл? — спрашивает тихо.
— Потому что каждое воскресенье он шёл пешком по этой набережной в свой дополнительный офис. У него был ритуал — кофе вон там и эта дорога. Я… сел прямо на его маршруте. Чтобы он видел, куда, по его словам, я «скатываюсь».
— Макс…
— Мы играли в эту игру годами. Он смотрел на меня с отвращением. Я — на него с упрямством. Ни он не менял маршрут, ни я место.
Останавливаюсь. Делаю вдох.
— А потом я понял, — продолжаю, — что причина, по которой я всё ещё сюда прихожу… не в нём.
Аня кивает — она уже догадалась.
— Ты боялся, что если перестанешь приходить… ты перестанешь его видеть?
— Да, — спокойно отвечаю.
— Макс… — выдыхает. — Ты не хочешь поговорить с ним? Просто… попробовать? Он мог не менять маршрут по той же причине.
— Это попытка обогнать меня в философии? — приподнимаю бровь.
— Ты приходил сюда, — продолжает она, грустно улыбаясь, — чтобы наказать его своим видом… и себя — его отсутствием.
— Удар в печень, — хмыкаю. — Но метко.
— Я старалась нежно, — говорит, делая вид, что сердится.
Мы садимся. Лавка холодная, влажная.
— Почему не рассказал раньше? — спрашивает Аня.
— Потому что это та часть, где я не идеальный герой крутого романа, а мальчишка, который обиделся на отца и застрял. На годы.
Она толкает меня плечом.
— Герой, который остаётся человеком, — лучше, чем идеальный герой.
Я усмехаюсь. Аня наклоняется ближе и говорит то, что уже давно лежит внутри неё:
— Когда погиб Артём… я боялась жить дальше. Думала, что, если мне станет легче — я его предам.
Пауза. Тяжёлая.
— Но потом поняла, что предам — если не продолжу жить.
Я смотрю в её глаза и вижу силу, которая родилась из боли.
— Отпусти его, Макс, — шепчет она. — Не отца. Себя. От этого места.
Я открываю чехол и кладу гитару на колени. Она мой старый друг.
— Ты правда хочешь сыграть сейчас?
— Хочу, — отвечаю. — Но это будет последний раз.
Делаю вдох.
Выдыхаю.
Кладу пальцы на струны.
И играю.
Но не смотрю на дорогу. Не жду силуэт. Смотрю только на свою принцессу.
И мне… хорошо. Свободно. Я наконец выбрал музыку не против кого-то — а для кого-то. Для неё.
— Ну? — спрашиваю хрипло, когда заканчиваю.
— Ты сейчас играл не как бомж, — говорит Аня и я смеюсь.
— Анна — разрушительница комплексов.
Она не улыбается. Вместо этого кладёт ладонь мне на щёку.
— Хаос — это не мусор, который ветер носит по городу, — шепчет она. — Это когда ты сам выбираешь направление. И с кем идти.
— Угу, — киваю. — С одной занудой, которая любит чай, рисует как бог и ставит мотард на заднее.
— Рискованный выбор, — фыркает она.
— Лучший, — говорю.
Щёлкаю замком чехла. Мы встаём.
— Ты сюда ещё вернёшься? — спрашивает она.
Смотрю на лавку. На фонарь. На реку.
— Как обычный человек — да, — отвечаю. — Как бродяга — нет.
— Но шапки оставишь? — ухмыляется.
— Шапки — святое, — соглашаюсь.
Она смеётся и берёт меня за руку.
— Ну что, восьмое свидание состоялось? — спрашивает. — Что дальше?
Я делаю вид, что думаю.
— После восьми свиданий начинается наша бесконечность. Без счётчика.
Она театрально закатывает глаза:
— Кошмар.
— Я люблю тебя, принцесса, — говорю.
— А я люблю тебя, — отвечает тихо.
Мы идём вдоль реки. Цветные огни отражаются в воде, как длинные мазки на холсте. ВДП стабильно зелёный.
Правила останутся со мной — но как инструменты, а не как костыли.
Аня — рядом. Отец — где-то там. И я больше не собираюсь доказывать ему своё существование под этим фонарём.
Дальше — просто мы.
Чай с бергамотом, Балтийское море, фиолетово-розовый мотард, гитара, гирлянды. И Хаос, который перестаёт быть моей бронёй и становится тем, чем должен быть:
свободой двигаться.