Финистовия: Западный шторм

Глава 3. Подарок от незнакомца

Рэнвин ненавидел книжные шкафы. Не все, конечно, а только те, за которыми ему приходилось спать на старом матрасе вот уже четвертый год. Три высоких, до потолка, книжных шкафа исполинами стояли перед лицом и отделяли его личный уголок на чердаке приюта. Там было его личное место, где он чувствовал уединение, но там он все же не был свободен. Каждое утро взгляд его упирался в стенку из темного дерева, и сразу на Рэнвина накатывало всепоглощающее чувство отчаяния. Там, за старыми книжными шкафами, Рэнвин был маленьким загнанным кроликом. По утрам он видел перед собой шкафы, и ему казалось, что он живет в клетке. Не живет даже, а существует – проживает одинаковые дни, выполняет одну и ту же работу в приюте, и ничего никогда не меняется. Жизнь движется по единственной, кем-то неумело написанной пьесе, которая заканчивается всегда одним и тем же актом, где Рэнвин засыпает на своем матрасе, но с рассветом спектакль неизбежно начинается сначала.

Стены и потолок давили на него, и Рэнвин мечтал о том, что скоро сможет вырваться из удушливого угла на чердаке и уедет в Клевервиль собирать травы и выращивать кукурузу. Однажды он предложил Плейоне поехать с ним, но она ничего не ответила, а Рэнвин больше не затрагивал эту тему, давая ей возможность подумать, и еще потому, что боялся услышать отказ. Он боялся, что Плейона не захочет оставить отца одного, и тогда Рэнвину тоже придется остаться в Туманье, застрять в этом городишке до конца веков, потому что он не сможет оставить ее здесь, не сможет уехать без своей подруги. Алькор бы, конечно, согласился уехать из Туманья, не раздумывая – что ему терять? Но гораздо важнее было увезти с собой Плейону.

Утром, когда Рэнвин открыл глаза, его голову пронзила резкая боль. Она прошла насквозь спицей из одного виска и вышла из другого, и Рэнвин не успел сдержать приглушенный вскрик. За шкафами тут же скрипнул диван, и Рэнвин понял, что его друг уже не спит. Из-за шкафов раздался сонный голос:

- Скажи спасибо своим драгоценным склянкам.

Рэнвин усмехнулся и попытался перевернуться на спину. В глазах тут же потемнело от боли. Он сразу замер, чтобы унять боль в спине и попытался между тем вспомнить, что произошло накануне. Как он ни силился, перед глазами появлялся только неясный образ рыдающей Плейоны. Его сердце сжалось от этой картины, но большего он не помнил. Почему плакала Плейона? Неужели это он обидел девушку? Что с его спиной и почему он ничего не помнит? От всех этих вопросов ему становилось тяжело дышать, и темнело в глазах. Рэнвина пугала неизвестность, но еще больше его пугал сам факт того, что память его подвела. Собственный разум играл с ним в игру, и у Рэнвина выступал холодный пот от понимания, что он проигрывает в этом бою.

За шкафами снова скрипнул диван, потом босые ноги прошлепали по деревянному полу, и из-за стенки шкафа показался кокон из дырявого лоскутного одеяла, в котором виднелась по-утреннему опухшая физиономия.

- Оказывается, твои травы действительно могут быть полезными, - пробормотал друг, разглядывая Рэнвина, который по-прежнему валялся на своем матрасе, не способный даже укрыться пледом, чтобы унять дрожь от выступившего пота.

По тому взгляду, каким на него смотрел Алькор, было не ясно – то ли Рэнвин пребывал в столь плачевном состоянии, что друга начинало мутить от одного его вида, то ли дело было в одном из сухарей, что хранились у Алькора под подушкой. Глядя на друга, Рэнвин пообещал себе, что обязательно выкинет все его запасы, пока того не будет чердаке.

Дав себе мысленно это обещание спасти друга от заплесневелой еды, Рэнвин попытался сесть, но, как только мышцы на спине напряглись, с его губ сорвался крик. На глазах выступили слезы, и весь мир сжался в один комок, сосредоточение боли, такой силы, что юноша успел попрощаться с рассудком и приготовился издать последний вздох. Но вздох этот оказался не последним, так что, открыв глаза, он заметил, как Алькор, забыв об одеяле, бросился к другу. Теперь его вид напугал Рэнвина еще сильнее, потому что цвет его кожи приблизился к цвету морской соли, а его волосы взлохматились, как у бродячей собаки.

- Тише ты, дубина, не вставай, - проворчал Алькор, в то же время помогая другу подняться.

Он удерживал его за ледяные руки, пока Рэнвин, морща лоб, садился на постели. Убедившись, что он не упадет, Алькор убежал за шкафы, по дороге наступив на брошенное на полу одеяло. Рэнвин прикрыл глаза, потому что в голову вернулась боль. Теперь ему казалось, что он весь состоит из жгучей боли. Алькор вернулся через минуту с жестяной кружкой в руках. Протягивая ее другу, он морщился, что насторожило Рэнвина.

- Ты велел напоить тебя этим с утра, - сообщил он, словно извиняясь, и поспешил прикрыть нос рукой. – Я, конечно, догадывался, что ты себя ненавидишь, но чтобы добровольно мучить себя такой дрянью! Да, дружище, у тебя не все в порядке с головой.

Рэнвин поднес кружку ко рту и тут же почувствовал, как его желудок попытался вывернуться, но, к счастью, он пустовал с прошлого дня, так что все обошлось без нелицеприятных происшествий.

- Что это за гадость? – спросил Рэнвин, стараясь отвернуться от мерзкого запаха. – Пахнет, как твои старые носки, замоченные в кошачьей луже.

Алькор усмехнулся.

- Нет, этому вареву далеко до моих носков! – но после этих слов он все же скрылся, подобрав за собой одеяло, видимо, чтобы не пропиталось зловонной жижей.

Рэнвин набрал побольше воздуха, задержал дыхание и залпом выпил густую зеленоватую субстанцию из кружки. Чтобы отвлечься от горьковато-тухлого вкуса непонятного снадобья, юноша попытался вспомнить, какое из своих зелий мог только что выпить. Однако ничего из имеющегося арсенала не могло обладать таким… выраженным вкусом. Придя к выводу, что накануне сварил некое новое лекарство, Рэнвин решил заняться этим позже. Уже спустя пару минут после испытания гадкой жидкостью, он заметил, что боль во всем теле стихает, и теперь почувствовал, как что-то сдавливает ему грудь. Оттянув горловину рубашки, он заглянул под нее и увидел, что все его туловище перемотано светлой тканью. Присмотревшись, он также заметил мелкий орнамент по краю, точно такой был на скатерти со стола в гостиной.