Фиолетовая лента

Глава 1.

Запах стоял очень свежий. Пахло прошедшим ночью дождем в перемешку с этим знакомым каждому запахом маленькой речки. Я опустилась на теплый песок, вытянув ноги в теплых башмаках с фиолетовыми шнурками. Наша беспокойная собака тут же залезла в ледяную воду. Впрочем, она здесь всегда холодная, даже летом, потому что наша мелкая речка питается подводными ручейками. На том берегу едва проростала мелкая травка. В быстро текущую блестящую гладь медленно падали сухие кусочки коры и листьев. Лиза побежала и уткнулась мокрым носом в мою ветровку, выпрашивая кукурузу из моего кармана. Я достала немного и протянула ей, потрепав довольную мордочку за ушко.
Песок под ладонями был не просто теплым, а живым, хранящим в себе эхо утреннего солнца, пробившегося сквозь разорванные облака. Каждая песчинка, казалось, вибрировала этой накопленной теплотой. Лиза, насытившись кукурузой, снова ринулась к воде, поднимая фонтанчики брызг, которые на мгновение превращались в крошечные радуги. Я наблюдала, как ее рыжая шерсть слипается от влаги, как она с азартом ловит несуществующую волну. Ее бессмысленный, чистый восторг был таким заразительным, что уголки губ сами потянулись вверх. Шелест воды, щебет невидимой пичуги в кустах, довольное фырканье Лизы – все это сплелось в тихую, убаюкивающую симфонию.

Пахло теперь не только дождем и рекой. Смешивался терпкий аромат влажной хвои, доносившийся с ближайших сосен, и сладковато-прелый запах прошлогодней листвы, еще не до конца перегнившей под кустами. Воздух был настолько чист и прозрачен, что каждый вдох казался глотком свежести. Я поднялась, отряхивая песок с джинсов. Пора было двигаться дальше – к маленькой ферме старика Николая, что стояла на опушке, за поворотом реки. Там всегда ждали.

Дорога шла по старой тропинке, петляя меж ольховых кустов и молодых березок. Стволы берез были испещрены черными "глазками", молчаливыми свидетелями многих моих прогулок. Мои башмаки с фиолетовыми шнурками мягко шуршали по прошлогодней траве и увядшим листьям папоротника. Ветки кустов цеплялись за рукава ветровки, оставляя на ткани мелкие капли. Я шла медленно, стараясь уловить каждое ощущение: упругость земли под ногами, прохладу ветерка на щеках, бархатистую шероховатость коры старой ольхи, к которой на миг прикоснулась. Солнечный луч, пробившийся сквозь крону и упавший на мох, превратил его в изумрудную подушку. Где-то высоко стучал дятел – размеренно, настойчиво, как метроном этого лесного утра. Усталость от ходьбы была приятной, земной.

Запах изменился раньше, чем показались первые строения. Повеяло сеном, навозом (не резким, а каким-то земляным, укорененным) и… чем-то теплым, молочным. Ферма. Небольшой, покосившийся сарайчик, пара загонов и длинный, низкий крольчатник под навесом. Старик Николай, согбенный, но еще крепкий, махнул мне рукой из-за плетня, где возился с ведром.
– Гуляешь? – крикнул он хриповато. – Заходи, козлята соскучились!
Улыбка сама расплылась по лицу при мысли об этих непоседах.

Первыми, как всегда, заметили меня кролики. В длинных клетках крольчатника зашевелились пушистые комочки – белые, серые, пятнистые. Они подбегали к сетке, вставали на задние лапки, шевелили носами, улавливая мое приближение. Их черные, бусинки-глаза смотрели с безмятежным любопытством. Я достала из кармана ветровки припасенные для них морковные дольки. Теплые, чуть шершавые губы осторожно брали угощение с моей ладони. Я чувствовала их легкое дыхание, слышала тихое похрустывание. Их полное присутствие в моменте, их простая потребность в еде и безопасности – это было так… ясно. Так настоящее. Морковка. Ладонь. Тепло.

Потом были козлята. Двое, черный с белыми пятнами на ушах и рыжий, как осенний лист. Едва я открыла калитку загона, они уже бодали меня мягкими лбами, тыкались мокрыми носами в колени, блея тоненько и требовательно. Их шерсть была колючей и теплой, пахло молоком и соломой. Они прыгали вокруг, задирали друг друга, потом снова прибегали, требуя внимания. Я гладила их по выпуклым лбам, по твердым черепкам между рожек, чувствуя под пальцами бьющую через край энергию жизни. Они лизали мне пальцы шершавыми языками, и я смеялась – тихо, но откуда-то из глубины. Рыжий козленок в конце концов улегся у моих ног, положив тяжелую голову на мои башмаки с фиолетовыми шнурками. Солнце пригревало спину сквозь ветровку. Шуршала солома под ногами. Где-то ворковали голуби на крыше сарая. Лиза, уставшая от воды, дремала у ворот. И было это спокойствие. Тонкое, как паутинка, натянутая между веток. Хрупкое. Я ощущала его физически – как расслабление мышц плеч, как более глубокий и ровный вдох. Просто тишина. Не внутри головы – вокруг. Тишина, наполненная жизнью фермы. Умиротворение, обретшее плоть и запах – сена, козьего молока, теплой шерсти.

Обратная дорога пролетела быстрее. Фиолетовые шнурки башмаков промокли от поднявшейся на поляне росы. Лиза шла рядом, время от времени тыкаясь носом в мою руку – молчаливое напоминание о связи. Легкость походки понемногу уходила, сменяясь знакомой усталостью, но в ней теперь жило эхо тепла от козлиных боков и доверчивого прикосновения кроличьих губ.

Дом встретил меня прохладной полутьмой и тишиной, которая после лесной симфонии звуков показалась гулкой, слишком просторной. Контраст был резким, почти осязаемым. Я повесила ветровку, еще хранившую запахи леса и фермы, скинула башмаки. Лиза с шумом растянулась на своем коврике, сразу погрузившись в сон. Обычная вечерняя рутина.

На кухне, у окна, глядевшего на засыпающий сад, где уже сгущались сиреневые сумерки, стояла баночка. Обычная стеклянная банка из-под кофе, с грубоватыми краями. Но ее содержимое было далеко от обычного. Внутри, поблескивая тускло в последних лучах света, лежали маленькие, невзрачные капсулы. Сиреневые. Как шнурки на моих башмаках, только без всякой радости.

Я замерла на пороге. Весь день – теплый песок, брызги Лизы, вибрация леса под ногами, теплые кроличьи губы, тяжелая голова козленка на ботинке, солнце на спине – весь этот насыщенный, настоящий мир вдруг смялся, отступил на шаг. Осталась только эта банка на подоконнике и тихий гул в ушах.