Фламиус. Игры с отражением

Глава 25

Стоило мне закрыть глаза, как воспоминания хлынули потоком, размывая острые грани настоящего. Я снова ощутила запах цветущего жасмина за окном, тепло материнской руки в своей ладони, светлые волосы, падающие на плечи, когда она смеялась.

Мне было семь, наверное. Или восемь.

— Мама, смотри!

Я бежала к ней через сад, прижимая к груди охапку полевых цветов. Платье испачкано травой, волосы растрепались, одна туфелька потерялась где-то по дороге.

Она сидела на скамье под старой яблоней, в руках — раскрытая книга, которую она тут же отложила, стоило меня увидеть.

— О, великие, что за чудовище ко мне приближается? — притворно ахнула она, прижимая руки к груди. — Неужели это моя дочь, или лесной дух украл её и подкинул мне маленького тролля?

Я замерла на мгновение, не зная, обижаться или нет, но потом заметила смешинки в её глазах и звонко рассмеялась, бросаясь ей на шею. Цветы посыпались нам на колени. Мама бережно подняла один и вплела мне в волосы.

— Теперь ты настоящая принцесса полей, — прошептала она, а потом вдруг нахмурилась и поджала губы. — Но где же твоя туфелька?

— Потеряла! — радостно сообщила я, совершенно не огорчённая этим фактом.

— Потеряла… — вздохнула она, но глаза её смеялись. — А что скажет твой отец, когда увидит свою маленькую разбойницу?

Отец.

Я помню, как при этих словах моё сердечко забилось быстрее, но совсем не так, как сейчас. Тогда это было предвкушение, чистая, искренняя радость, разливающаяся по венам сладким волнением. Это было предвкушение его объятий, его улыбки, его добрых глаз.

Он появился из дома, когда мы уже собирались искать потерянную туфельку. Высокий, подтянутый, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Я тогда ещё не знала, что его улыбка может быть холодной. Не знала, что его руки могут причинять боль.

Грозный Сейх Мардо, перед которым дрожали лучшие дома столицы, опустился передо мной на одно колено, оказавшись на одном уровне. Его пальцы — те самые, что сегодня сжимали мой воротник, — осторожно убрали спутанную прядь с моего лица.

— А я маме цветы собрала. Самые красивые!

— Самые красивые, — повторил он, но его взгляд уже скользнул мимо меня, к матери.

Их любовь была для меня крепостью, титаническим, нерушимым бастионом, выстроенным из верности и нежности, за которым я, маленькая, могла укрыться от любых жизненных бурь, от любых дурных ветров. Эта крепость казалась настолько крепкой, настолько вечной, что никакие невзгоды во внешнем мире не могли её поколебать.

Но, к моему несчастью, именно эта неприступная стена начала медленно, неуклонно разрушаться под натиском невидимого, коварного врага.

Мама заболела. Это началось незаметно. Сначала она просто стала быстрее уставать. Ее смех, раньше звеневший по всему саду, звучал всё реже и тише. Она по-прежнему улыбалась нам, но в её глазах появилась новая, незнакомая тень - усталость, которая не проходила даже после сна.

Отец изменился после её смерти. Как будто вместе с ней умерла та часть его, что умела любить. Или, может быть, она умерла ещё раньше, а мы просто не замечали.

Он перестал смотреть на нас с Лиамом. А когда смотрел — в его взгляде не было ничего, кроме чужого, ледяного равнодушия, которое иногда вспыхивало яростью.

Я долго не могла понять, что мы сделали не так. Старались быть послушными, тихими, незаметными. Я думала, если стану идеальной дочерью, он снова посмотрит на меня так, как тогда — под яблоней, с теплом и нежностью… Именно тогда, я сумела подчинить свою магию полностью, спрятать глубоко внутри, не позволяя ей даже выглядывать.

Но отец так и не стал прежним. А я … я так и не смогла понять, где именно треснул тот фундамент. В тот ли день, когда мама впервые не смогла встать с постели? Или позже, когда её смех окончательно стих?

Я резко выдохнула, открывая глаза. Подошла к окну, ловя своё отражение. Стекло отражало меня смутно, но достаточно, чтобы разобрать детали: волосы растрепаны, воротник помят, на губе — тёмная полоска запёкшейся крови, и вновь болтающаяся пуговица.

Чёртова пуговица!

Я посмотрела на неё с тихим раздражением. Снова болтается на последней нитке, норовя отвалиться в самый неподходящий момент. Прав был Торек: проще было оторвать сразу.

Пальцы сжали пуговицу. Одно резкое движение — и нитка с тихим треском оборвалась. Я зажала бесполезный кусочек пластика в кулаке, чувствуя, как его край впивается в ладонь.

— Всё нормально, — сказала я, глядя в отражении на грустные, янтарные глаза. — Я справлюсь.

— И я в тебе ничуть не сомневаюсь, моя воительница. — Хан опустился к моим ногам, потёрся головой о мою лодыжку, оставляя на коже тепло и едва ощутимую вибрацию.

— Три дня, — тихо повторила я, опускаясь на корточки, чтобы провести рукой по тёплой шерсти фамильяра. — Думает, я испугаюсь и сбегу.

— Ты не сбежишь. Ты никогда не умела убегать. Даже когда это было разумно.

— Это сейчас было бы разумно? — усмехнулась я, и тут же поморщилась — губа отозвалась острой болью.

— Если тебе интересует моё мнение, то я считаю, что нам стоит покинуть это место, пока он не привел в исполнение свой план.

Я поднялась, расправляя плечи. В зеркальном стекле отражалась растрёпанная фигура в мужской форме. Надо бы привести себя в порядок, пока кто не увидел.

— Он этого никогда не сделает, — задумчиво протянула я, принимаясь поправлять волосы. — Слишком уж дорожит своей репутацией. Да и к тому же, потеряет свою должность.

— Думаешь, пустые угрозы?

— Не совсем. Сдать он меня не сдаст, а вот жизнь подпортить труда ему не составит. Но я не собираюсь сбегать, не дам ему победить. Только не в этот раз.

В коридоре послышались шаги. Я быстро оправила мундир, застегнула верхнюю пуговицу на ту, что осталась, и глубоко вздохнула.

— Я не уеду, — сказала я Хану, глядя в своё отражение. — Ни через три дня, ни после.

***