Фламиус. Игры с отражением

Глава 62

Повозку трясло немилосердно — так, словно сама дорога задалась целью вытрясти из меня дух раньше, чем это сделает императорский палач.

Каждый ухаб проходился по позвоночнику тупой болью. Я сидела, привалившись спиной к грубо обтёсанным доскам борта, и смотрела, как за моей спиной медленно умирает ночь. Край неба на востоке едва заметно посветлел — ещё не рассвет, но уже обещание.

Руки затекли. Железные кандалы на запястьях натёрли кожу до крови, и каждый толчок повозки отдавался в них саднящей болью. Я попыталась пошевелить пальцами — они почти не слушались. От холода, руки то и дело тянулись к плечам, да вот только цепи не позволяли.

Повозка снова подпрыгнула на ухабе — на этот раз с такой силой, что я едва не впечаталась лицом в противоположную сторону. Я закусила губу до металлического привкуса на языке, чтобы не застонать. Ветер трепал мои спутанные волосы, забирался под ворот, и я поймала себя на том, что до сих пор чувствую запах хвои. Или мне это только казалось.

Краем глаза я заметила приближающуюся лошадь. Поступь тяжёлая, неторопливая — всадник явно никуда не спешил и получал от происходящего искреннее удовольствие. По всей видимости, сопроводить меня не нашлось никому более приятному, чем тому самому офицеру Нилсону.

Он поравнялся с моей повозкой, заглянул внутрь и удовлетворённо кивнул.

— Как себя чувствует наш герой?

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него, стараясь, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Пришлось запихнуть подальше желание плюнуть ему в ответ, только вот не под ноги, а прямо в лицо.

— Молчишь? — он растянул губы в улыбке. — Ничего. В столице заговоришь. У императорских дознавателей голос прорезается даже у немых.

Я отвернулась, закрывая глаза. Он придержал коня, заставляя его идти шагом вровень с повозкой. Я чувствовала на себе его взгляд — липкий, оценивающий, точно он прикидывал, сколько ещё унижений можно выжать из меня до конца пути.

Дыши…

Раз. Два. Три. Четыре. На пятом вдохе боль в запястьях стала чуть менее острой. На шестом — холод отступил от позвоночника. На седьмом — … я вспомнила лицо Дариона.

Глупец.

На что он надеялся, обнажая меч перед имперской стражей. Сталь против Империи, против воли Отца, против приказа самого Императора, нарушать который — смерть. Он знал это лучше других. Знал — и вырвал клинок из ножен. Шагнул вперёд, превращая себя в живой щит, вырубая стражу у меня на пути.

Я глубоко втянула воздух, стараясь вновь отыскать на себе запах хвои. Его запах.

Голос офицера сверлил висок, и с каждой секундой абстрагироваться от этого буравящего, брызжущего слюной рта становилось почти невозможно.

— … кто ты такой, чтобы подвергать сомнению мои боевые действия? Возмомнил из себя великого стратега? У меня был четко распланированный план по захвату южан. Если бы не ты …

— То вы бы сейчас не смогли бы себе позволить разглагольствовать о своих планах, — перебила я, не открывая глаз. — Потому что были бы мертвы.

Резкий удар по лицу чем-то твердым, заставил голову дернуться в сторону. Перед глазами вспыхнули белые искры, а щека горела так, будто к ней приложили раскалённое железо.

— Щенок, ещё хоть слово вякнешь — и я лично прослежу, чтобы до столицы ты доехал без зубов. Понял?

Я медленно подняла голову. Провела языком по внутренней стороне щеки, ощущая металлический привкус. Сплюнула кровь себе под ноги, не сводя с него глаз.

— Понял, — процедила сквозь зубы.

Он хмыкнул, явно довольный собой, и выпрямился в седле.

— Вот так-то лучше. Знай своё место, щенок. Если, конечно, хочешь дожить до суда.

Он развернул коня и отъехал вперёд, к голове колонны.

Я поморщилась, поправляя занемевшие руки, и уставилась в светлеющее небо. Там, на востоке, уже разгоралась алая полоса — предвестник рассвета. Где-то в лагере, от которого меня увозили всё дальше, сейчас трубили подъём.

Они выступают. Сегодня.

Я стиснула зубы. Бессилие — вот что было хуже всего.

Внезапная капля, попавшая на глаз, заставила зажмуриться.

Дождь? ..

Тяжёлые, свинцовые тучи наползли с севера и прорвались ледяными струями.

Я выдохнула хриплый смешок. Неужто сама природа решила подыграть моему настроению …

Возница, ворча и ругаясь сквозь зубы натянул над повозкой подобие тента из промасленной ткани. Мне это мало помогло: тент протекал ровно в том месте, где я сидела. Через час я промокла до нитки. Вода стекала по волосам холодными змейками, капала за шиворот, собиралась в лужицы на дне повозки. Я чувствовала, как дрожит каждая мышца в теле, как зубы выбивают мелкую дробь.

— Замёрз, герой? — окликнул Нилсон, поравнявшись с повозкой. — Ничего. В столице отогреешься. Говорят, в императорских казематах очень даже жарко. Особенно в допросных.

Он коротко хохотнул — лающе, неприятно — и снова ускакал вперёд.

Я промолчала. Просто закрыла глаза и представила, как мои пальцы смыкаются на его горле. Только лишь для того, чтобы в его глазах отразился тот самый страх, который он так любил видеть в чужих.

Картинка вышла на удивление отчётливой. Я позволила себе задержаться в ней на несколько мгновений, прежде чем выдохнуть и снова вернуться в реальность.

Я сидела, привалившись к мокрым доскам, и смотрела, как капли дождя разбиваются о край тента, срываются вниз и тонут в лужице у моих ног. Одна за другой. Одна за другой. Монотонный, гипнотический ритм. Я считала их, чтобы занять голову хоть чем-то, кроме мыслей о том, что скоро на эти земли извергнется пламя.

Организм сдавался. Тело, измученное холодом и болью, требовало передышки — хоть какой-то, хоть на несколько минут. Я сопротивлялась. Цеплялась за реальность, боясь пропустить момент, когда что-то пойдёт не так. Но усталость оказалась сильнее страха. Я провалилась в темноту, а когда уже открыла глаза, повозка замедлила ход.

Я осторожно, превозмогая боль в затёкшей шее, повернула голову и выглянула в щель между бортом и тентом.