Флермонд. Выпускной бал

44.

Гиацинт узнал партнершу сразу, но по его лицу она не поняла: граф удивлен, сердит или доволен. Его усмешка на одну сторону могла отражать многообразные чувства. Но хоть не безразличен! Ради выступления мадемуазель Одората завила сколотые на затылке пряди и концы длинных волос в мягкие локоны. И платье блестело шитьем чуть не до колен. От расшитого лиловым бисером корсажа расходились тонкие треугольные стрелы: к плечам и вниз по юбке-солнцу.

Пожалуй, изменения в облике партнера поразили Виолетту сильнее. В парадном темно-фиолетовом камзоле, строгом, несмотря на пестроту шитья, где золото, серебро, травяной зеленый и почти черный шелк переплетались с лиловыми ветвистыми арабесками, как на поляне эфемеров[1], граф смотрелся очень далеким иностранным послом державы взрослых. Ничего общего у этого сеньора не могло быть с Оранжереей даже в мыслях! Разве что, его величество отправил сюда инспектора из департамента образования.

Первая пара отошла в сторонку, как заговорщики.

— Для "полета" подойдет? — взволнованно спросила Виола. — На спине шитья почти нет, только пояс.

Партнер окинул ее чисто техническим взглядом:

— Да, отлично. Вам к лицу новый светский облик, мадемуазель, — одобрил он.

— Я притворяюсь! — отомстила Виолетта.

— Я тоже.

Эти слова ее успокоили. Гиацинт смотрел на красивую партнершу с легкой грустью. Тоже потеряв облик школьницы, дочка маркизы стала почти недосягаемой для него. Свободной от приказа, сковывающего их в одну пару. Граф нарочно выбирал максимально темный фон парадного камзола, чтобы ее фиолетовое платье в любом случае смотрелось светлее. Но такого не ожидал. Ничего себе "солнце"! Только у двух танцовщиц платья оказались темнее среднего тона. Винно-бордовое с ядовито-розовым отблеском алмазных звезд, окруженных черным шитьем у Мирабель — "ночное", с рукавами-фонариками; и летящее, с отдельными шелковыми лепестками вместо рукавов, ровного фиалкового тона с более темным бисером, тоже отблескивающим то черными, то розово-лиловыми искрами — у Виолетты.

"У их мамаш, точно, одна портниха! — раздраженно подумал Гиацинт. — Первые красавицы, чтоб им!.."

— Вашу руку, мадемуазель.

Она слегка дрожала от волнения, но собиралась демонстрировать умения с полной отдачей, доказывая, что не зря они так долго мучились на занятиях! Теперь у Виолетты был вид отличницы перед экзаменом, всё той же скромной девочки, и это успокаивало партнера. По крайней мере, на время обязательных танцев она не убежит.

Вторая пара, выступавшая последней, а ждущая всех первой, была в красном. Акантолимон сверкал алым камзолом с широким золотым шитьем, шикарно оттеняющим блеск его волос. Красавчик рассчитывал, что Гиацинт будет в очень светлом, и в кадрили их бело-алый квадрат магнитом притянет августейшие взгляды.

— Вот это да! — открыл рот соперник. — Похоже, бал будет Равноночным! Ещё темнее не было?

— Шикарная ливрея, — ответно оценил Гасконец. — Напрокат или всё-таки шили? — и прежде, чем соперник возмутился всерьез, примирительно вскинул ладони: — Шучу. Конечно, шили. Ты ведь неплохо зарабатываешь! — граф подмигнул. Толик залился краской, ещё лучше гармонируя с красно-золотым нарядом.

Несколько лет назад, де Бейль похвастал, что его звали в Академию Изящных искусств. Художники повсюду ищут красоту, равную античным статуям, и говорили, что лучшей модели сроду не встречали. Шуточки о работе натурщиком с тех пор не прекращались. Красавчик мог рычать, драться, доказывать, что эталонные черты его лица и рук интересует "академиков" только в рамках приличия — всё бесполезно.

— Завидуешь? — с трудом выдал он. — Тебя-то не берут! Ты ни секунды не способен постоять молча и неподвижно! Разве я не тебя видел в Сорбонне, как раз возле крыла свободных искусств? Опять не взяли?

.

[1] эфемеры — самые ранние первоцветы, цветущий ковер весенних полян, появляющийся и исчезающий в считанные дни, словно и не было. За эту "эфемерность", так и названы.