Флора. Тайны римской куртизанки

Глава 2

Как быстро минуло лето! Странно, но кажется, будто с каждым прожитым годом оно становится всё короче. А может, сама жизнь, когда человек взрослеет, проходит быстрее? Грустно... И эта осень, а за нею и зима – они тоже ненадолго: и в этом, наверное, есть своя мимолётная прелесть. Ведь ожидание весны всегда так приятно, так интригующе волнительно... особенно когда тебе всего семнадцать лет!..

Так размышляла Сильвия, сидя верхом на золотогнедом жеребце по кличке Ксант, подаренном ей матерью два года назад.

Солнце уже садилось, и его последние лучи, догорая на ясном небосводе, золотили верхушки деревьев – направо и налево одной сплошной стеной стоял лес. Тропа, по которой шёл золотогнедый, всё суживалась – и деревья надвигались тёмной стеной, словно толстые колонны в храме. Сухие чёрные шишки трещали под копытами Ксанта; в воздухе поднимались, словно из невидимых курильниц, ароматы древесной смолы и хвои. Здесь, в лесу, под сводами старых деревьев, тень от которых с наступившими сумерками становилась глубже, дыхание осени было ощутимей, нежели на открытом, вбиравшем солнечное тепло просторе или на городских форумах, где камни мостовых оставались горячими до наступления ночи.

Услышав журчание ручейка, Сильвия остановила Ксанта и спрыгнула на землю. Наклонилась над родником и, зачерпнув полные пригоршни, с наслаждением выпила холодной, прозрачной, как слеза, воды; затем выпрямилась и запела чистым высоким голосом:

- ... Там вода с высоты льётся студёная,/Голубеющих лоз – всходов кормилица...*

Напоив и потрепав по холке коня, Сильвия взяла его под уздцы и повела за собой. Она шла быстро, опустив голову, и думала. Когда она была ребёнком, люди вокруг неё говорили о том, что прежде жилось веселее и что теперь радости убавилось, а забот и тревог стало больше. Вот её мать чувствовала себя всегда спокойной, и сердитой Сильвия её никогда не видела. Что бы ни случалось, какое бы несчастье ни постигало её саму или близких ей людей, Анния всегда сохраняла невозмутимое спокойствие и незлобивость. Эта же черта характера – почти детская незлобивость – была присуща и самой Сильвии.

В голове Сильвии роилось множество образов, связанных с её детскими годами. Только отца своего, Тита Сильвия, она помнила очень смутно. Спустя четыре года после того, как Анния облачилась во вдовью столу, уже никто в Приюте Сильвана не скрывал от ребёнка ни семейных трудностей, ни стеснённого положения. И хотя заботы и препятствия с каждым годом всё больше тяготили хозяйку имения, её по-прежнему видели с гордо поднятой головой, величественную и невозмутимую.

Несмотря на свою отрешённость от хозяйственных дел имения и полную непрактичность, Анния не жалела денег на воспитание подрастающей дочери. Но прежде всего она желала видеть мужем Сильвии человека знатного происхождения, с влиятельными связями, с блестящим образованием. Иными словами: покровителя, который и обеспечил бы будущее девушки, и спас виллу Приют Сильвана от полного разрушения. К счастью, подходящего жениха не нужно было искать далеко. Довольно быстро придя к соглашению с владельцем соседней виллы, Публием Волумнием, Анния обручила свою единственную дочь с его сыном Спурием.

У самой же Сильвии её будущее замужество не вызывало восторга. Во-первых, поселившись в Риме, где отец жениха уже приобрёл для молодой семьи усадьбу, она рассталась бы со своим единственным родным человеком – матерью. А во-вторых, дитя природы, она страшилась разлуки с нею как чего-то ужасного, что могло разбить её жизнь. Она была наслышана о Риме и нравах его жителей – и из этих рассказов вынесла впечатление тесноты, сутолоки, порока и показного блеска, который совсем не прельщал её. Существовала ещё одна – третья – причина: её отношение к жениху. Каждый раз, представляя полузабытый образ Спурия – долговязого юнца с жидкими пепельными волосами и гладким лицом – наследника фамилии Волумниев, она не испытывала ничего, кроме тоски по детству, когда он был её товарищем по играм... А ведь сердце её жаждало бурных чувств, всесильной и безрассудной любви...

С каждым шагом вперёд лес становился всё темнее; кругом царила тишина, время от времени нарушаемая лишь шорохом от перебегавшего через тропинку зайца. Было что-то таинственное и влекущее в этой тропинке, тонувшей в густой зелени. Иногда расширяясь, иногда суживаясь, она поворачивала то в одну, то в другую сторону... вот-вот кончится, но потом появлялась вновь, маня и уводя за собой неизвестно куда. Так она и петляла по лесу до тех пор, пока не оборвалась - Сильвия очутилась на небольшой поляне. Под пиниями и столетними дубами виднелась цепь низких холмов, один из которых, сильно размытый дождями, издали светился яркой белизной глины.

Однажды, в детстве, Сильвия побывала у этих холмов и нашла там странное, почерневшее от времени ожерелье. Дома она показала находку матери, и та, тщательно рассмотрев её, заинтересованная, попросила Сильвию показать ей поляну. Затем, предположив, что холмы в лесу не что иное, как древнее захоронение сикулов – коренных жителей Сицилии, Анния запретила дочери впредь приближаться к ним. Но загадочные холмы манили – и Сильвия ещё не раз тайком прибегала на поляну.

Как они жили, эти люди? В каких богов верили? И сколько столетий пронеслось над этой землёй, сколько царей и тиранов было предано забвению с тех пор, как первые племена, давшие острову имя, уснули вечным сном? Увы... Забытый язык древности не мог поведать Сильвии о том, что ей так хотелось узнать; таинственное прошлое, возбуждая жгучее любопытство, втягивало Сильвию в зыбкую страну грёз, туманную и пленительную, придуманную ею самою...

Хруст сломанной ветки заставил Сильвию вздрогнуть и с беспокойством оглядеться вокруг. Хотя она никого не увидела, сердце её учащённо забилось, а по телу холодной волной прокатился страх. Девушка торопливо отошла от холмов, под которыми покоились останки сикулов, и вгляделась в мрак между деревьями, пытаясь отыскать извилистую ленту тропинки.

«Не ходи к холмам, Сильвия! Не тревожь души умерших – маны; не нарушай покой Орка...» - вспомнилось ей предостережение матери, и она, объятая суеверным страхом, вдруг растерялась.