Фотовспышка

Глава 5. Випассана

У прадеда Оскара было 13 жен. Число считается несчастливым, но он прожил почти сто двенадцать лет. Оликка полусерьезно-полушутя говорила, что несчастье крылось как раз в долгой жизни: ему пришлось похоронить пятерых детей и даже двух внуков, умерших от Сибирской язвы. Жеми не видела ни одной его жены, зато была знакома с любовницей – самой ценной, родившей ему троих детей. Она просила всех родственников называть ее тетушкой Марго, неприятно щипала детей за щеки, но дарила самые ценные подарки: первую камеру Жеми получила именно от нее, хотя тогда еще никому не говорила о своем желании заниматься фотографией. Первым снимком стало довольное лицо Марго, с наслаждением отпивающей из своего бокала. В тот же вечер ее поразил сердечный приступ: врач долго убеждал разбушевавшегося прадеда Оскара, что все дело в вине, и ей давно уже прописывали отказ от алкоголя. Прадеда ее смерть поразила больше смерти первой жены, любимого сын и внучат: он сложил свои обязанности по бизнесу на наследника, отца Жеми, и уехал в Россию. Через полгода семье объявили о его смерти: поэтично продекламировав стихотворение Есенина, любимого писателя Марго, он уснул и не проснулся. Почему он так и не женился на ней, никто не знал: дела сердечные в семье Д’Авор никогда не выходило за рамки отношений двоих. В память об ушедшем прадеде Оскаре устроили большой банкет, где насмерть подрались еще двое родственников, не поделивших наследство.

Жеми всю жизнь удивлялась, как матери удавалось помнить каждого человека в семейном древе Д’Авор, несмотря на то, что она сама до свадьбы принадлежала другой семье, другой стране, другой национальности. Родственников со стороны Оликки было всего трое: дядя, его жена и сын. Миколай вел с дядей Иноем свой бизнес, они обменивались подарками и идеями развития, но сама мама с ним не общалась. Почему-то ее мир ограничивался только той семьей, чью фамилию она носила.

Несмотря на то, что мужчины Д’Авор были плодовитые, в семейный реестр вносились не все дети, а только те, кто был вписан в завещание. Причем после внесения в реестр уменьшить долю завещанного было нельзя, но и отказаться от соблюдения правил семьи было невозможно. Хотя Миколаю удалось: он, в конце концов, отказался от наследства, от семейного бизнеса, стал вести дела самостоятельно, даже сменил фамилию, чтобы при случае отцу нечем было его упрекнуть. Именно в этот момент и пошла трещина по их дому.

– До тех пор, пока ты замужем за Корте, он остается частью семьи. Он теперь мой наследник и пока не займет мой пост, ты не можешь развестись, – так сказал Мишель дочери, когда она невзначай намекнула ему на супружескую неверность Корте. В тот день она отказалась от попыток «любить мужа как полагается».

╔═╗╔═╗╔═╗

Смиряться с утратой было действительно сложно, но Жеми делала все, что в ее силах. Похороны Миколая назначили на тринадцатое октября, и она была единственной, кто действительно заботился о них. Оликка слегла с лихорадкой, и уже три дня не выходила из спальни. Отец уехал на охоту в тот же день, то ли притворяясь, что ему наплевать, то ли пытаясь скрыть, какую сильную боль причинила ему смерть сына. В отличие от своих братьев, у Мишеля было всего два ребенка, а теперь семейная коса смерти забрала у него одного. Возможно, теперь ему нужно было больше думать о безопасности и здоровье дочери, но так не было заведено. Правило семьи Д’Авор гласило, что нельзя противиться жизни и смерти, поэтому семейное древо расширялось с большой скоростью и с такой же скоростью редело. Сама Жеми столкнулась со смертью настолько близких и дорогих людей впервые.

Девушка сидела на террасе с планшетом, вычеркивая из списка дел к подготовке похорон уже выполненные:

– Венки заказала, гроб тоже, о свечах и месте в семейном склепе договорилась, со священником вопрос решила, – она хмыкнула, – если бы не правила, ни за что не стала бы хоронить так, Миколай бы мне не простил.

Брат Жеми был ярым отрицателем церкви и их обрядов. Конечно, когда кто-то женился или умирал, посещать эту «псевдообитель бога» он был обязан, но чаще он совершенно случайно оказывался в разъездах по стране. Он скорее бы поверил в семейное проклятье, которое одного за другим убивает членов их огромной недружной семьи, чем в то, что какие-то люди, создающие церкви, реально могли говорить с богом. Или в то, что прихожане, помолившись перед статуей распятого Христа, исповедовавшись святому отцу, могли отпустить свои грехи.

– Каких историй только ни наслушался наш священник, – смеялся Миколай. – Если бы мне постоянно каялись в своих грехах, я бы уже давно ушел отшельником в ближайшие леса.

– Зато людям это помогает. Церковь – инструмент манипулирования гражданами, – тихо ответила ему Жеми, настраивая камеру. – Но в то же время, они получают безусловную поддержку и веру в то, что к моменту смерти они смогут искупить вину за неправильные поступки. Облегчить свое сердце. Можно подумать, ты сам ничего не совершал, за что не хотел бы попросить прощения.

– Никогда…

– А у… Кафи?

– У живых, по крайней мере, – уточнил Миколай, не теряя самообладания. Но Жеми обратила внимание, что после упоминания бывшей девушки он заметно сник.

– Прости. Я заболталась. Зря я вообще вспомнила про нее. Забудем, ладно?

Они не забыли. Тем не менее, смогли вернуться к этому разговору только после того, как крупно поругались, и в пылу ссоры слово за слово Жеми припомнила брату его грешок перед Кафи. Щеку тогда обожгло так, будто ее коснулась не мужская ладонь, а по меньшей мере раскаленный металл. Через неделю после она выходила замуж за Корте, не получив от Миколая даже сообщения с поздравлением.