Фрагменты из Зазеркалья. xx7 - Agnostos Theos

Фрагменты из Зазеркалья. xx7 - Agnostos Theos

Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae. [1]

Acta diurna /1

Судя по положению Луны и звёзд на небесном полотне, наступило двадцать третье апреля. День моего рождения. Хотя, правильнее сказать, ночь рождения, ибо очутился я в этом мире ночью. И меня с самого детства удивляло, что новый день начинается ночью. Впрочем, речь вовсе не об этом.

Накануне после полудня приходила сестра. Принесла некоторые безделушки, о которых я просил. Никто не понимал такого странного запроса, что такого особенного было в столь простых вещах. Даже ушлые агенты из подразделения C-N, именуемые попросту кураторами, в чьи обязанности, помимо прочего, входит скрупулёзно проверять все передаваемые извне предметы, лишь раздосадовано хмыкнули. Однако меня с этими безделушками кое-что связывало, объединяло, и незачем кому бы то ни было это объяснять. Так, не задавая напрасных вопросов, Василиса попросту передала мне вещи, среди которых находилась старая добрая вересковая курительная трубка, тампер к ней да прочие аксессуары и кисет какой-то микстуры – достаточно увлажнённой, на моё облегчение. В основном только сестра сейчас могла навещать своего несчастного старшего брата, ибо у неё была такая возможность, а встречи с кем-либо в том месте, где я находился, крайне ограничивались. Их вообще всеми правдами и неправдами стремились не допускать, не без оснований опасаясь различных «хлопот и осложнений», устранением которых агентам службы контроля затем пришлось бы заниматься. Чего они не любили, а потому делали нарочито цинично, небрежно и грубо. Важен был лишь результат.

Погода тогда стояла приятная, тёплая, располагающая к прогулкам. Жестокая ирония заключалась в том, что здесь, за оградой, о прогулках я мог лишь мечтать, тогда как живущие на свободе люди, имеющие возможности податься в любом направлении и хорошо и с пользой проводить время, этим пренебрегали. Всё, что было мне доступно – ограниченно передвигаться по довольно унылому и скудному на приятные виды двору под вездесущим надзором.

Мои ноги немного восстановились за период нахождения здесь, и я, хоть по-прежнему с большим трудом, однако мог куда увереннее делать шаги, уже почти не чувствуя боли. Так, когда мне холодно бросили из коридора сообщение о том, что у меня посетитель, я со всей своей черепашьей скоростью побрёл на встречу. Мы с Василисой сидели на скамейке того самого двора. Я держал перед собой ладонь левой руки тыльной стороной к себе, безучастно разглядывая изменения в текстуре кожи и бледный её оттенок; давние шрамы на пальцах отдавали синевой. В какой-то момент я поймал ладонью солнечный луч, и впервые за долгое время почувствовал приятное, естественное тепло. Апрель и май, как по мне, являются лучшими месяцами года: уже не холодно, а летняя жара ещё не принялась нещадно душить и запекать своим сухим дыханием. Идеальный баланс.

– Я бы принесла тебе торт, вот только они запретили.

– Отпразднуйте там дома вместо меня. Да и тебе ли не знать, что я терпеть не могу дни рождения, особенно собственные. Как и праздники в целом.

Сестра грустно улыбнулась.

Она затем ещё немного поводила меня под руку по периметру, о чём-то рассказывая, однако слова, как и прежде, почти не достигали моего сознания. Спустя около получаса с момента прихода сестра распрощалась, традиционно пожелав мне держать себя в тонусе (что бы это ни значило), не падать духом (хотя куда уж более!) и обещала приехать при первой же возможности. Куратор, неподалёку «выпасавший» нас и неоднократно подававший знаки заканчивать встречу, сопроводил мою посетительницу к внешнему терминалу и отправился составлять доклад. О прошедшем свидании без каких-либо происшествий и выходов за рамки дозволенного, разумеется. Я отлично разбирался в том, как здесь всё устроено. Стоило ли хоть как-то подавать вид?

Итак, о чём я обмолвился вначале, сейчас стоит глубокая ночь, и меня по-прежнему терзает бессонница. Что бы я ни делал, какие бы медицинские препараты, биоактивные добавки, травяные сборы и настои мне ни назначали, какие бы эфирные масла я ни применял – ничто не оказывало хоть какого-нибудь воздействия на мой сломанный в этом отношении мозг. Ворочаясь без конца, я лежал, уставившись в потолок в полумраке своей светлой в отделке «каюты», не моргая около получаса. Мои глаза давно привыкли к такому, так что удивляться незачем. Когда мне окончательно осточертело лежать, я встал с койки, нащупал ступнями порядком изношенные тапочки и вышел на свой обнесённый решётками балкончик, где с первой спички зажёг любимую трубку и затянулся крепким, ароматным дымом, что густыми клубнями опутывал лишённые какой-либо эстетики орнаменты этой клетки. В медитативном, на удивление спокойном состоянии ума вдыхал я чуть прохладный воздух, буквально следя сознанием за этими тонкими струйками, опускающимися по всей дыхательной системе и проникающими в каждый капилляр... А затем сочный дым разжигал в них жизнь. Я чувствовал себя хоть сколь-нибудь живым в такие моменты. Единственная радость, которая осталась мне доступна.

Как и тысячи раз прежде, я смотрел на космос, а космос смотрел на меня. Сквозь меня. Отстранённо, безучастно, с некоторой поры – молча. Вытряхивая каждый атом моей растерзанной души. Космос! Он всегда такой: одновременно захватывающий, невообразимо великолепный, божественный, живой, пульсирующий, поющий мириадами голосов и мелодий, от красоты, печали и жестокости которых хочется рыдать и даже умереть... До безумия мрачный, леденящий душу, поглощающий самого себя и расширяющийся в самого себя, ad infinitum.