Французская Маргаритка.

Глава 3.

Глава 3

Корь отступала медленно, как враг, который не желает признавать поражение. Она уходила не сразу, а шаг за шагом: сначала ослаб жар, потом тело перестало гореть изнутри, затем пришла странная, тянущая усталость — не болезнь уже, а плата за неё. Маргарита чувствовала это очень ясно. Она знала такие состояния: в XXI веке она не раз видела людей, которые выходили из тяжёлых периодов — физических, моральных, судебных. Выздоровление никогда не было мгновенным. Оно было процессом.
Теперь процесс шёл в теле восемнадцатилетней девушки, и это ощущалось почти абсурдно. Иногда, глядя на свои руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, — Маргарита ловила себя на мысли, что если бы не внутренний голос, если бы не память, она могла бы поверить в эту юность. Но память была. И именно она держала её в равновесии.
Вставать ей разрешили только на третий день после того, как жар окончательно спал. Не выходить из покоев — только несколько шагов, только с поддержкой. Жанетта была рядом, крепкая, надёжная, с той самой практической заботой, которая не сюсюкает и не драматизирует. Аньес — тоже, но уже иначе: она смотрела на Маргариту с почти детским восторгом, будто та вернулась из-за границы жизни.
— Осторожно, Ваше Величество, — повторяла Аньес каждый раз, когда Маргарита делала шаг.
— Осторожность — моя профессия, — отвечала она мягко, и девушка не понимала, шутка это или серьёзно.
Первые шаги были унизительно трудными. Ноги дрожали, голова кружилась, дыхание сбивалось. И всё же в этом было что-то важное: ощущение, что тело снова подчиняется. Что оно — инструмент, а не клетка. Маргарита держалась за край стола, за руку Жанетты, за собственную волю и делала ровно столько, сколько могла.
Не больше. И не меньше, — повторяла она про себя. Излишняя храбрость — форма глупости.
Комната постепенно перестала быть единственным миром. Она начала замечать детали, которые раньше ускользали: узор на гобеленах, трещину в деревянной панели у окна, следы времени на камне камина. В этом дворце всё было старым, но не ветхим. Служило. Как и люди в нём.
Эдуард приходил каждый день. Не всегда надолго — дела короны не отпускали его — но стабильно. И это постоянство Маргарита ценила выше любых слов. Он не врывался, не устраивал сцен заботы, не требовал благодарности. Он просто был. Иногда сидел рядом молча, иногда задавал несколько коротких вопросов, иногда приносил новости — ровно столько, сколько считал нужным.
Однажды он пришёл, когда Маргарита уже сидела у окна, закутанная в тёплый плащ. За окном серел Лондон — тяжёлый, влажный, шумный даже на расстоянии. Она смотрела на крыши и дым и думала, что этот город совсем не похож на Париж. И в то же время — удивительно похож: люди, власть, деньги, страхи.
— Вы смотрите так, будто хотите его понять, — сказал Эдуард, подходя ближе.
— Я всегда стараюсь понять то, где мне предстоит жить, — ответила Маргарита. — И тех, кто этим местом управляет.
Он усмехнулся.
— Тогда вам придётся понять и меня.
Она повернулась к нему. Медленно, чтобы не потерять равновесие. Посмотрела внимательно, не отводя взгляда.
— Я уже пытаюсь, сир.
В этих словах не было кокетства. Только правда. И Эдуард это почувствовал.
— И что вы видите? — спросил он.
Маргарита задумалась. Это был опасный вопрос. Любой неверный ответ мог быть истолкован как лесть или дерзость. Но она давно знала: короли больше всего ценят не лесть, а ясность.
— Я вижу человека, который слишком долго нёс ответственность один, — сказала она тихо. — И привык к этому настолько, что уже не ждёт поддержки.
Эдуард не ответил сразу. Он смотрел на неё долго, словно решая, можно ли позволить этой женщине видеть его таким.
— Вы слишком наблюдательны, — сказал он наконец.
— Это не недостаток, — мягко ответила Маргарита. — Особенно для королевы.
Он коротко рассмеялся — без веселья, но и без раздражения.
— Вы удивляете меня всё больше.
С этого дня их разговоры стали длиннее. Не сразу, не резко — постепенно. Они говорили о делах: о Шотландии, о сложном мире с Францией, о людях, которым Эдуард доверял, и тех, кому не доверял, но был вынужден терпеть. Маргарита слушала больше, чем говорила. И это тоже было осознанно. Она знала цену словам. И знала, что иногда молчание — лучший ответ.
Но когда она говорила, Эдуард слушал. По-настоящему. Не перебивал, не отмахивался. И однажды она поймала себя на том, что ждёт этих разговоров. Не как юная жена ждёт внимания мужа, а как человек ждёт редкой возможности говорить на равных.
Она не боялась его возраста. Наоборот — в нём было что-то знакомое. Усталость, опыт, отсутствие иллюзий. В её внутреннем мире он был не «старым королём», а мужчиной её круга. Её поколения. И это делало близость возможной — пусть пока только умственную, эмоциональную.
Однажды вечером, когда дождь стучал по окнам особенно настойчиво, Эдуард задержался дольше обычного. Свечи почти догорели, Аньес тихо дремала у двери, а Жанетта ушла по делам. Комната стала камерной, почти интимной — но без намёка на то, что в юности называли бы страстью.
— Вы не задаёте вопросов о нашей… — он сделал паузу, — супружеской стороне брака.
Маргарита подняла на него взгляд. Внутри мелькнула тень иронии: Вот мы и подошли.
— Потому что не считаю это самым важным сейчас, — ответила она спокойно.
— А что считаете важным? — спросил он.
— Чтобы мы доверяли друг другу, — сказала Маргарита. — Остальное придёт или не придёт само.
Эдуард смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— Вы редкая женщина, Маргарита.
— Я просто взрослая, — ответила она. И впервые позволила себе лёгкую, почти невидимую усмешку.
И всё же телесная близость между ними случилась. Не внезапно, не бурно, не как вспышка страсти. Скорее как продолжение доверия. Как тихое согласие двух людей, которые понимают: они уже достаточно много разделили, чтобы разделить и это. Для Маргариты это не было испытанием. Она не чувствовала ни стыда, ни страха. Тело было молодым, послушным, но главное — разум оставался ясным. Она принимала происходящее как часть жизни, не придавая этому лишнего значения.
Иногда союз начинается не с любви, — думала она позже. А с уважения. И это куда прочнее.
Через несколько недель она почувствовала первые странности. Сначала — усталость, несоразмерную нагрузке. Потом — лёгкую тошноту по утрам. Затем — изменение вкусов. Она, которая раньше с удовольствием пила взвары и бульоны, вдруг не могла выносить запах некоторых трав.
Она не испугалась. Она слишком хорошо знала своё тело — даже это, новое. Она просто сложила факты. И однажды, когда Эдуард сидел рядом и рассказывал о письмах из Шотландии, она подняла на него взгляд и сказала спокойно, почти буднично:
— Сир, думаю, я беременна.
Он замолчал на полуслове. Посмотрел на неё так, будто она произнесла нечто куда более значительное, чем новость о наследнике.
— Вы уверены?
— Да.
В её голосе не было ни восторга, ни тревоги. Только уверенность. Эдуард медленно выдохнул.
— Это… — он запнулся, потом сказал проще: — Это хорошо.
И в этот момент Маргарита увидела то, чего не видела раньше. Не короля. Не полководца. А мужчину, который вдруг понял, что у него есть продолжение. Что жизнь не заканчивается только войнами и решениями.
Он взял её руку. Не сжал — просто накрыл своей ладонью.
— Вы сделали для меня больше, чем могли знать, — сказал он тихо.
Маргарита посмотрела на него и впервые ощутила что-то новое — не любовь, нет. Но тёплую, глубокую сопричастность. Как будто их судьбы перестали идти параллельно и начали переплетаться.
В ту ночь, оставшись одна, она долго не спала. Лежала, прислушиваясь к телу, в котором теперь жила новая жизнь. И думала.
Первый ребёнок. Сын, — мысленно сказала она себе. Якорь. Основание. Начало.
Она знала, что впереди будут сложности. Двор, интриги, опасности. Она знала, что это ещё не любовь — та, которая приходит через боль и утрату. Но она также знала главное: она на своём месте. И она не зря получила эту вторую жизнь.
Маргарита положила руку на живот — почти незаметно, почти неосознанно. И позволила себе редкую для неё роскошь: надежду.
Не на счастье.
На смысл.