Французская Маргаритка.

Глава 5.

Глава 5

Прошло пять лет.
Для летописцев это были бы сухие строки: родился наследник, королева укрепила своё положение, двор привык.
Для Маргариты эти годы стали плотью, дыханием, бессонными ночами и тихими утрами, когда мир собирался заново — уже вокруг неё.
Первый сын родился в холодный вечер, когда ветер с Темзы бил в окна, а камень дворца дышал сыростью. Роды были тяжёлыми, не быстрыми, без красивых сцен. Маргарита помнила каждую минуту — не как ужас, а как работу. Она не кричала. Она дышала, считала, держалась за реальность так же, как когда-то держалась за логику в зале суда.
Это просто ещё один переход, — повторяла она себе. Не первый в моей жизни.
Когда ребёнок закричал, она не испытала восторга, как в книгах. Было другое — глубокое, спокойное облегчение: он жив. Потом — осознание: он мой. И только потом, гораздо позже, когда ей положили его на грудь, пришло то, что нельзя было описать словами: чувство, что мир вдруг стал уязвимым и бесконечно важным одновременно.
Эдуард стоял рядом, не мешая, не суетясь. Он не трогал её, пока не разрешили. Он смотрел на сына так, будто видел не просто ребёнка, а подтверждение того, что жизнь его не сводится к войнам и указам. Когда ему сказали, что это мальчик, он закрыл глаза — всего на мгновение, но Маргарита это увидела. И поняла: в этот момент он позволил себе счастье.
Сына назвали Томасом — имя, которое уже звучало в истории и должно было звучать дальше. Маргарита приняла это спокойно. Имена — символы, но важнее было другое: она стала матерью.
Материнство не оказалось для неё сюрпризом. Она не идеализировала его. Она принимала ночи без сна, детский плач, усталость тела как часть контракта с жизнью. Но была одна вещь, которая удивила её саму: она оказалась невероятно внимательной. Не тревожной, не суетной — внимательной. Она замечала, как меняется дыхание сына, как он реагирует на свет, на голос, на прикосновение. Она не доверяла это полностью нянькам, хотя знала: в её положении это считалось странным.
— Вы слишком часто берёте его на руки, — однажды осторожно заметила одна из старших дам.
Маргарита посмотрела на неё спокойно.
— Потому что он мой, — сказала она. — И потому что он не фарфоровый.
После этого замечаний не было.
С Эдуардом они стали ближе — не через страсть, а через общее. Через усталость. Через ответственность. Через ночи, когда он заходил в детскую, смотрел, как спит сын, и тихо говорил:
— Он похож на тебя.
Маргарита знала, что это неправда. Томас был похож на отца. Но она улыбалась и принимала эти слова — не как комплимент, а как жест близости.
Именно в эти годы её «короб» перестал быть коробом.
Сначала это было всё ещё скромно: сундук, потом второй. Потом отдельная комната. Потом — кладовая, куда Катерина уже вела учёт не только продуктов, но и просьб. Маргарита никогда не называла это «фондом» — слово было бы чуждым. Она называла это просто: дело.
Женщины шли к ней не толпой, а по одной. Сначала — служанки. Потом — жёны мелких чиновников. Потом — вдовы рыцарей. Они не приходили плакать — они приходили говорить. И Маргарита слушала. Иногда молча. Иногда задавая один-единственный вопрос, который менял всё.
Она не отменяла наказаний, но училась смягчать последствия. Не ломала систему — она встраивалась в неё, медленно, почти незаметно.
Эдуард видел это и не мешал. Более того — он начал использовать её влияние. Не официально, не публично, но тогда, когда требовалось «успокоить», «снять напряжение», «не довести до бунта». Он всё чаще говорил:
— Спроси у Маргариты.
И это было куда важнее любого титула.
Через два года после Томаса родилась дочь.
Её появление было другим — легче, быстрее, почти буднично. Но любовь к ней пришла мгновенно и безусловно. Девочку назвали Маргаритой — и это имя легло на неё так естественно, будто всегда было предназначено именно ей.
Дочь росла живой, наблюдательной, слишком умной для своего возраста. Она любила сидеть у матери на коленях, трогать её волосы, слушать голос. Маргарита ловила себя на том, что рядом с дочерью становится мягче — не слабее, а именно мягче. Это пугало и радовало одновременно.
Вот она, — иногда думала она. Та, о которой пишут «умерла в детстве».
Эта мысль жила в ней тихо, как заноза. Она не позволяла себе паники. Но она уже тогда знала: если придётся — она пойдёт против истории.
Прошёл ещё год.
«Дело» королевы стало заметным. Не громким — заметным. Люди знали: если совсем плохо, если нет выхода, если страшно — можно попробовать обратиться к королеве. Не за чудом. За словом. За советом. За защитой.
Это начало раздражать.
Леди Элеонора де Риверс больше не улыбалась. Лорд Стюард сэр Роберт стал холоднее. При дворе начали говорить о том, что Маргарита «слишком влияет». Слишком думает. Слишком слушает.
Эдуард в эти годы постарел заметно. Не телом — взглядом. Войны, решения, компромиссы давались всё тяжелее. Но рядом с Маргаритой он позволял себе быть просто мужчиной. Иногда — усталым. Иногда — сомневающимся.
— Ты знаешь, что они говорят, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у камина, а дети уже спали.
— Я знаю, — ответила Маргарита. — И мне всё равно.
— Они говорят, что ты забираешь власть.
Маргарита посмотрела на него внимательно.
— Я забираю ответственность, — спокойно сказала она. — Если ты хочешь, чтобы я перестала — скажи.
Эдуард молчал долго. Потом покачал головой.
— Если бы ты не делала этого, мне пришлось бы делать самому. А я устал.
Это было признание. И в этот момент между ними окончательно исчезла дистанция. Не в смысле чувств — в смысле партнёрства.
Третий ребёнок родился позже, когда они уже пережили многое вместе. Второй сын, названный Эдмундом, стал для Маргариты доказательством того, что жизнь продолжается не вопреки, а благодаря. Она уже не была просто матерью — она была опорой. Для детей. Для мужа. Для людей, которые шли к ней.
А потом дочери исполнилось три года.
И Маргарита начала чувствовать тревогу — не истеричную, не суеверную, а логичную. Слишком много взглядов. Слишком много вопросов. Слишком много внимания к девочке, которая должна была быть просто ребёнком.
И тогда она начала думать о Мальборо.
Не как о ссылке. Как о спасении.
Она всё чаще вспоминала о том как читала исторические книги она знала что её дочь должна умереть и она пыталась выяснить почему. Но мысли скакали словно белки.
Очень хотелось спасти свою дочь такую милую и прекрасную дочь..