Гадалка для мафиози

Глава 1.

Её звали Милослава — редкое, старинное имя, которое когда‑то выбрал отец. Он любил всё необычное и верил, что имя задаёт судьбу. Милослава часто смеялась над этой теорией, поддразнивала отца: «Ну что, па, я теперь должна стать какой‑то особенной?» Он лишь улыбался в ответ: «Ты и так особенная, Мил». Она тогда не понимала всей глубины его слов — пока не случилось то, что изменило всё.

Был пасмурный октябрьский вечер. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, а воздух был пропитан запахом прелой листвы и приближающегося холода. Дорога, ведущая из дачного посёлка, покрылась тонкой коркой льда после внезапного заморозка — незаметной, коварной, предательски скользкой.

Милослава сидела на заднем сиденье семейного внедорожника, рядом дремала младшая сестра Лада — голова склонилась на плечо, светлые волосы рассыпались по куртке. Милослава любовалась её умиротворённым лицом и невольно улыбнулась. Впереди, на пассажирском кресле, мама листала плейлист на телефоне, выбирая песню, и тихонько напевала себе под нос. Отец сосредоточенно вёл машину, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида и улыбаясь дочери. В салоне играла тихая музыка, создавая атмосферу домашнего уюта даже в дороге.

— Ну что, Мил, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги, но улыбка всё равно была слышна в голосе, — завтра в школу с новыми силами?
— Ага, — улыбнулась она. — Только вот эти контрольные…
Он рассмеялся — громко, от души, и этот звук наполнил машину теплом.

И в этот самый момент всё пошло не так.

Из‑за поворота навстречу вылетел грузовик — огромный, тёмный силуэт, возникший будто из ниоткуда. Водитель, видимо, не справился с управлением на скользкой дороге: машина вильнула, вылетела на встречную полосу.

Отец резко выкрутил руль, пытаясь уйти от лобового столкновения. Милослава почувствовала, как внедорожник дёрнулся, заскользил, теряя сцепление с дорогой. Мир вокруг закружился — окна, деревья, небо, асфальт — всё смешалось в безумном калейдоскопе.

Машину занесло, она начала скользить боком, затем — страшный удар, скрежет металла, звон разбитого стекла. Внедорожник несколько раз перевернулся, с грохотом ударяясь о барьер, и наконец остановился, уткнувшись в кювет.

В салоне воцарилась жуткая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и тихим шипением чего‑то горячего.

Милослава почувствовала резкий удар — в грудь, в голову, во всё тело разом. Что‑то тяжёлое придавило ногу, что‑то острое царапнуло по щеке. Она попыталась пошевелиться, но мир уже начал темнеть.

Последнее, что она запомнила, — пронзительный крик Лады, полный детского ужаса, и мамин голос, сорвавшийся на крик: «Держитесь!» В нём было столько отчаяния и мольбы, что этот звук будто врезался в память, как гвоздь в доску.

Затем наступила темнота — абсолютная, беззвучная, беспросветная.

Когда сознание начало возвращаться, Милослава ощутила острую боль в плече и виске, запах гари и бензина, смешанный с металлическим привкусом крови во рту. Где‑то рядом раздавался слабый плач — Лада. Милослава попыталась позвать её, но губы не слушались. В голове билась единственная мысль: «Где мама? Где папа?»

Она с трудом приоткрыла глаза. В салоне царил хаос: разбитое стекло, искорёженный металл, перевёрнутые вещи. Сквозь треснувшее окно виднелось серое октябрьское небо. И тишина — тяжёлая, давящая, пугающая.

Она очнулась в больнице. Вокруг — белый потолок с едва заметной трещиной, монотонный писк приборов, резкий запах антисептика, забивающийся в ноздри. Голова раскалывалась, будто кто‑то методично бил молотком по вискам. В груди было тяжело дышать — каждый вдох давался с усилием, отдаваясь острой болью где‑то под рёбрами.

Милослава попыталась пошевелиться — боль пронзила всё тело, от кончиков пальцев до макушки. Она невольно застонала и тут же услышала шорох рядом.

Рядом сидела медсестра — молодая женщина с усталыми глазами и аккуратно собранными в пучок волосами. Увидев, что девушка открыла глаза, она тут же встрепенулась и торопливо вышла из палаты, чтобы позвать врача.

Через минуту в дверях появился доктор — седовласый мужчина с внимательными глазами за стёклами очков. Он подошёл к кровати, мягко улыбнулся, но Милослава заметила, как дрогнули его губы, прежде чем он заговорил.

— Где моя семья? — прошептала Милослава, едва шевеля губами. Голос звучал чужим, хриплым, будто она не говорила много дней.

Врач опустил взгляд, провёл рукой по лбу, словно собираясь с силами.

— Мне очень жаль, — тихо сказал он. — Вы единственная выжившая.

Мир рухнул. Стены палаты поплыли перед глазами, потолок качнулся, грозя обрушиться. Милослава закрыла глаза, но слёзы всё равно покатились по вискам, оставляя холодные дорожки на коже. В груди образовалась такая пустота, что казалось, она поглотит её целиком.

«Мама… папа… Лада…» — мысленно повторяла она, но ответа не было. Только тишина и боль — физическая и душевная, переплетающиеся в один невыносимый клубок.

А потом случилось странное.

Перед внутренним взором вспыхнула картина: она стоит у окна в палате, смотрит на осенний двор, где жёлтые листья кружатся в последнем вальсе перед тем, как лечь на землю. За спиной — врач и медсестра переговариваются. Милослава знала, что будет дальше: врач скажет «нужно ещё обследование», а медсестра кивнёт и уйдёт за направлением.

Через несколько секунд так и произошло.

Она вздрогнула, резко открыла глаза. Это было не воспоминание — она увидела будущее, буквально на несколько минут вперёд. Сердце забилось чаще, дыхание сбилось.Ещё одна вспышка: Милослава видит, как завтра утром к ней придёт тётя, привезёт тёплые носки и шоколадку, но не сможет посмотреть ей в глаза. Потом — день, когда её выпишут, и она впервые выйдет на улицу, почувствовав, как холодный ветер бьёт в лицо, а ноги подкашиваются от слабости. Видения приходили короткими вспышками, хаотичными, но всегда точными.