Гадание на кофейной гуще и любви

Глава 1. Учиться смотреть

В четверг тридцать первого марта в семь сорок утра Юн Да-Хи поняла, что её собеседование сегодня — четырнадцатое за полгода, и что на четырнадцатом она впервые не нервничает. Это было хуже, чем нервничать. Это значило, что она уже знает, чем кончится.

В метро от Анама до Каннама — пятьдесят две минуты с пересадкой. Она ехала стоя, прислонившись лбом к холодному поручню, и смотрела, как за стеклом проносятся бетонные стены тоннеля, серые с потёртыми полосами кабелей. В вагоне пахло мокрой плащевкой — ночью прошёл первый весенний дождь, не сильный, скорее намёк. Сеул второй неделей пытался решить, что он сегодня: ещё март или уже апрель. На Тэхангно сакура стояла в бутонах, плотных и розоватых, как ногти младенца. Бабушки в метро говорили — раскроется в выходные. Если не будет ветра.

Телефон зажужжал в кармане куртки.

«С днём рождения, унни! 🎂🎉🎂»

Стикер: розовый медведь машет лапой. От Пак Се-Ри, с которой она училась на втором курсе и не виделась год.

Через минуту — другой.

«Юн Да-Хи, поздравляю! 🎂🎉🎂»

Тот же медведь. От Ли Чжи-Хён, с которой она училась на третьем курсе и не виделась полтора года.

Через минуту — третий. От Чан Ё-Ри, виделись в декабре мельком у выхода из метро Хондэ.

Розовый медведь.

Да-Хи смотрела на экран, и в груди было ровное, спокойное чувство — не обиды, нет. Что-то более стёртое. Она открыла свой стикерпак, нашла того же медведя, отправила его три раза подряд. Се-Ри. Чжи-Хён. Ё-Ри. Готово.

Прислонилась лбом обратно к поручню.

Двадцать четыре года.

Собеседование было в небольшой компании корейской косметики — маркетинговый отдел, ассистент координатора по контенту. Зарплата как у официантки в Каннаме, но с обедами и социалкой. Она надела единственный приличный костюм — серый, чуть просторный в плечах, мамин подарок на выпуск. Белая блузка под ним была глаженая вчера, но в метро ткань уже мялась изнутри.

Менеджер, который её собеседовал, был старше её лет на восемь. Он листал её резюме с лицом человека, читающего меню в столовой.

— Философский факультет, — сказал он не вопросом, констатацией. — Да. — Опыт работы?.. — хмыкнул. — Бариста три месяца. Репетитор английского — частно. Копирайтер для интернет-магазина одежды — два месяца. Это с лета прошлого года?

— Да.

— А до этого?

— Я писала диплом.

— Ясно.

Пауза. Он поднял глаза.

— Юн-щи. Скажите честно. Вы хотите эту работу?

Да-Хи открыла рот. И поняла, что не знает, что ответить.

Не потому что не хочет — а потому что слово «хочу» в её случае давно перестало быть глаголом. Оно стало списком: чтобы мама не приезжала. Чтобы можно было сказать «работаю в косметической компании». Чтобы было что писать в анкетах.

— Хочу, — сказала она.

Менеджер улыбнулся — мягко, без злости.

— Мы вам напишем.

«Мы вам напишем» — это «нет», сказанное на бизнес-корейском. Она это знала. Он знал, что она это знает. Они оба сделали вид, что не знают.

Она встала, поклонилась — ровно, как положено, не глубже и не мельче. Вышла из стеклянных дверей в коридор. В лифте посмотрела на себя в зеркало. Под глазами тени, которые тональник съел только наполовину. Заколка-крабик чуть сползла.

«Бан-бан», — подумала. Наполовину-наполовину. Половина живая, половина устала жить.

И спустилась на первый этаж.

На улице было пасмурно. Воздух — серый, ровный, без тени. У входа в метро стояла лоточница с хогва́ — горячими блинчиками с корицей. Запах подплыл, и Да-Хи поняла, что не ела с утра.

Она зашла в «GS25» на углу. Купила онигири с тунцом за две тысячи и баночный кофе «Кантата» — самый дешёвый, со вкусом сожжённого сахара. Села на пластиковый стул у окна. Рис был холодный.

Телефон зажужжал ещё раз.

«Да-Хи-я, как прошло собеседование? Мама»

Она смотрела на сообщение четверть минуты. Потом написала: «Нормально».

Точку. Не смайлик.

Мама поймёт. Мама всегда понимала.

Автобус 7212 пришёл в час двадцать две. Он шёл от Каннама обратно через центр, к Анаму, и был полупустой. Да-Хи зашла, приложила карту T-money, пошла к окну. Села у самой стенки. Ноги вытянула под сиденье. Поставила баночный кофе на маленький выступ под окном, придерживала указательным пальцем.

В Сеуле в марте автобусы трясёт. Дороги после зимы в трещинах. Да-Хи знала это. И всё равно отпустила палец — не нарочно, просто закрыла глаза на секунду, потому что устала.

Автобус качнуло на повороте у Чонгно-3.

Кофе перевернулся.

«Кантата» — это пять с половиной унций холодной коричневой жижи. В банке выглядит безобидно. На белой рубашке — на белой, тонкой, дорогой, рубашке с маленькой строчкой на воротнике — выглядит как катастрофа.

Мужчина, который стоял рядом с её сиденьем, держа поручень одной рукой, смотрел на свою рубашку секунду. Две секунды. Потом перевёл взгляд на неё.

Она это запомнит — этот взгляд. Не сейчас, потом. Сейчас она видела только то, что у него короткие тёмные волосы, дорогое серое пальто-халат накинуто на руку, под пальто костюм, и на этом костюме теперь — её четырнадцатое поражение за день в виде расходящегося коричневого пятна.

— Извините, — сказала она.

Извините. Самая короткая, самая вежливая форма.

Он смотрел ещё секунду. Потом сказал, ровно, без выражения:

— Смотрите за своими вещами.

И всё.

Не «ничего страшного». Не «бывает». Даже не «Хм». Просто «смотрите за своими вещами», как будто она ребёнок в метро, который потерял мать. Он повернулся, дошёл до средней двери, нажал кнопку «стоп», вышел на следующей остановке — Чонгно-2, она запомнила, потому что там был щит с рекламой нового сериала про повара.

Дверь закрылась. Автобус тронулся.

Да-Хи сидела с пустой банкой в руке. Внутри поднималась — медленно, как кипяток в чайнике, — ненависть. Не к мужчине, нет. К себе. К банке. К собеседованию. К розовому медведю. К факту, что она едет в этом автобусе в час двадцать пять дня в свой день рождения, и никто в этом городе не знает.