Гадание на пыльце

Глава 4

Пещера выплюнула нас на склон холма, заросший высокой, поникшей травой. Я едва успела перевести дух, как ноги подкосились, и я рухнула на колени, впиваясь пальцами в сырую землю. Крылья за спиной дрожали, как у подстреленной птицы, каждая перепонка отзывалась тупой болью.

Перед нами расстилалась долина, залитая последним багровым светом заката. Внизу, меж камней, петляла речка — неширокая, но стремительная, с водой такой прозрачной, что даже в сумерках было видно, как по дну перекатываются темные камни. Воздух здесь пах иначе — не сыростью пещер, а мокрой травой, корой и чем-то горьковатым, что щекотало ноздри.

— Оно... не выберется? — я обернулась к черному провалу за спиной.

Ильберт стоял, заслоняя меня от пещеры, его шрам уже не светился, но в глазах оставалась та же жесткая уверенность, что горела там, внутри.

— Нет. Мы запечатали проход.

— Надолго?

— Достаточно.

Впервые за все время он выглядел... усталым.

— Нам нужен отдых.

Я хотела спорить — нервы еще звенели, в ушах стоял гул, — но тут живот предательски заурчал.

Ильберт усмехнулся.

— И еда.

Он спустился к реке, а я, стиснув зубы, поплелась следом. Вода оказалась ледяной, но я все равно сунула в нее руки, смывая грязь, кровь и пот. Отражение в воде меня испугало — бледное лицо, синяки под глазами, волосы, слипшиеся в спутанные пряди...

— Ты выглядишь прекрасно, — бросил Ильберт, будто прочитав мои мысли.

— Заткнись.

Он только хмыкнул, и потянулся к дереву, что росло у самой воды.

Оно было... странным.

Не просто высоким или старым — живым в самом буквальном смысле. Кора переливалась серебристыми прожилками, будто под ней текли не соки, а ртуть. Листья шевелились, хотя ветра не было, и когда я приблизилась, мне показалось, что ствол вздохнул.

Ильберт не испугался. Он подошел вплотную, прижал лоб к шершавой коре, и зашептал что-то на языке, которого я не знала. Слова звучали... неправильно. Будто их нельзя было произносить вслух. Дерево… вздрогнуло в ответ.

Я замерла.

А потом он оторвал лист — аккуратно, двумя пальцами, — сунул в рот и начал жевать, морщась от горечи.

— Ты... что, ешь это? — я не смогла сдержать возмущения.

Он даже не взглянул на меня, просто протянул руку:

— Дай ладонь.

— Какую?

— Не притворяйся дурочкой.

Я вспыхнула, но протянула пораненную руку. Разрез все еще светился слабым светом — след нашей странной крови.

И тогда Ильберт... плюнул.

Прямо на рану.

Разжеванная зелень прилипла к коже, и я вскрикнула:

— Да что ты творишь?!

Но он схватил мою руку в кулак, сжал, чтобы я не дернулась, и не отпускал.

— Терпи.

Сначала было больно. Потом — горячо, будто в рану влили раскаленный металл. Я зашипела, пытаясь вырваться, но он держал мертвой хваткой.

— Ильберт, больно, черт тебя…

— Смотри.

Он разжал пальцы.

Раны не было.

Только розоватый след, будто порез зажил неделю назад.

Я остолбенела.

— Что...

— Лунное дерево, — он вытер рот. — Лечит наших.

— Наших?

Он взглянул на меня, и в его глазах было что-то... новое.

— Теперь ты тоже одна из нас, Виви.

И впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.

А над головой зашелестели листья, будто дерево смеялось вместе с ним.

- Да как же…

Но он уже отвернулся, не слушая.

Ильберт резко дернул за ворот то, что когда-то было рубашкой. Ткань, изорванная во время нашей гонки по пещерам, с треском разошлась по швам. Он стянул ее через голову, и швырнул в реку, где лохмотья тут же подхватило стремительное течение.

Его торс, покрытый тонкой пленкой пота, блестел в последних лучах заката. Каждая мышца, каждый шрам - все говорило о жизни, прожитой в постоянных схватках. Старые белесые рубцы пересекали загорелую кожу, образуя причудливую карту былых битв. На левом боку зияла свежая ссадина – видимо поранился о камни, когда я тащила его из пропасти.

Я невольно задержала взгляд на его плечах - широких, сильных, с рельефом, которому мог бы позавидовать любой кузнец. Но когда мой взгляд скользнул вниз, к впадинам между ребер, к узкой талии, пересеченной блестящей пряжкой на ремне…

Наши глаза встретились.

Ильберт стоял, слегка склонив голову, с едва заметной усмешкой в уголках губ. Он знал, что я рассматривала его. И, кажется, не возражал.

Я резко отвела глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. В ушах застучало, и я уставилась на свои колени, покрытые грязью и царапинами.