Гадание на пыльце

Глава 7.

Черные врата.

Мы остановились перед ними, не решаясь притронуться, и холодный ветер, пахнущий пеплом и старыми страхами, обвил мои щиколотки.

Врата были огромны — выше башен, чернее ночи, и казалось, будто их выковали не из металла, а из самой тьмы. Поверхность гладкая, как зеркало, но вместо нашего с Ильбертом отражения в ней копошились чужие лица. Они всплывали, и исчезали — то бледные, с широко открытыми ртами, то искаженные ужасом, с пустыми глазницами. Кто-то стучал в стекло изнутри, кто-то смеялся беззвучно, а кто-то просто глядел на меня, будто узнавал.

— Не смотри слишком долго, — резко сказал Ильберт, хватая меня за локоть.

Но я уже не могла оторваться. Потому что там появилась она.

Девочка.

Ее лицо мелькнуло среди теней — бледное, с большими глазами, в которых светилось что-то знакомое. И крылья... Они были точь-в-точь как мои — сиреневые, с серебристыми прожилками, но... обгоревшие по краям. Она протянула руку, губы шевельнулись, как если бы хотела что-то сказать, и...

— Виви!

Ильберт рванул меня назад так резко, что я споткнулась. В тот же миг врата вздохнули. Тихий, влажный звук, будто кто-то разомкнул гигантские челюсти, и они распахнулись. Не со скрипом, не с грохотом — бесшумно, как падающая тень. За ними зияла тьма — густая, почти осязаемая, и оттуда потянуло запахом старых книг, ладана и еще чего-то, что невозможно описать.

— Готовься, — прошептал Ильберт, и его пальцы сжали рукоять ножа.

Я кивнула, чувствуя, как крылья за спиной напряглись сами собой. Перепонки заструились легким сиянием, и пыльца, осыпаясь с краев, закружилась в воздухе.

— Пошли.

Мы шагнули внутрь. А врата закрылись за нами — бесшумно, как и открылись. И отражение девочки с крыльями исчезло. Но я знала — она еще вернется.

Город встретил тишиной.

Не той, благословенной, что царит в лесу перед рассветом, когда мир затаил дыхание в ожидании солнца. Нет, эта тишина была живой — тяжелой, густой, словно проглотившей все звуки разом. Даже наши шаги по булыжникам казались неестественно глухими, будто город впитывал их в себя, не желая выдавать наше присутствие.

Улицы вились перед нами, узкие и запутанные, как змеи, свернувшиеся в клубок. Дома стояли слишком близко, почти касаясь друг друга кривыми стенами, покрытыми странной слизью — то ли мхом, то ли чем-то худшим. Они дышали. Да, именно так — стены слегка вздымались и опадали, словно под невидимой кожей бились огромные легкие.

А окна... Окна смотрели. Пустые, темные проемы, затянутые паутиной, но я чувствовала на себе их взгляд. Что-то шевелилось в глубине — не тени, нет, что-то более осязаемое. Казалось, сам город следил за каждым нашим шагом, запоминал, оценивал...

— Башня Безмолвия, — пробормотал Ильберт, сверяясь с чем-то в своей памяти. — Должна быть в центре.

Но улицы обманывали.

— Шалтырь, — сквозь зубы выдохнул Ильберт, и его пальцы судорожно сжались.

«Нет, все-таки, что это за «шалтырь» такой, что он периодически упоминает?»

Я раньше не придавала значения этому странному словечку — Ильберт иногда ввертывал его, когда злился, а я просто списывала на какой-то местный диалект. Но сейчас, от безысходности и нервного смешка, который подкатывал к горлу, мне вдруг дико захотелось узнать, что же это значит.

Ну и, конечно, самый простой способ — потянуть за ниточку.

Я прикрыла глаза, легонько толкнула сознанием в сторону его мыслей — ну знаете, как дверь приоткрываешь на цыпочках, чтобы подсмотреть...

И о боги.

Значение врезалось в мозг с ясностью обуха по лбу.

"Шалтырь" — это, оказывается, не просто ругательство. Это... то, о чем не принято говорить вслух, да еще и в самом похабном, похабнейшем смысле.

Я аж подпрыгнула на месте, как будто наступила на раскаленный уголь.

— Ой! — вырвалось само собой, и я почувствовала, как жар разливается по лицу, прямо до кончиков ушей.

Ильберт резко обернулся, брови взлетели к волосам.

— Что?

Я замотала головой, но было поздно — он уже понял.

Секунда молчания.

Потом его глаза сузились, губы дрогнули...

И он захохотал. Громко, раскатисто, так, что эхо понеслось по кривым улочкам, казалось, и сам город удивленно подхватил этот звук.

— Удовлетворила любопытство? — сквозь смех выдавил он, и в его взгляде читалось столько ехидства, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Да ну тебя! — фыркнула я, швырнув в него комком пыльцы, которая лениво разлетелась в воздухе. — Чтоб я еще раз... в твои мысли совалась!

Он только усмехнулся, вытирая слезу, и потрепал меня по плечу.

— Ладно, ладно, больше не буду ругаться при благородной девице.

— Врешь, — буркнула я.