Гадкая сестра

Как устроен мир, где небо раскололось надвое

I. Город, который не может решить, кто он

Представь: ты стоишь посреди улицы, и с одной стороны от тебя — зима. Настоящая, снежная, та, где воздух хрустит при вдохе, где каждый выдох превращается в облачко пара, где хочется закутаться в шаль и пить горячий чай у камина. А с другой стороны — лето. Жаркое, душное, когда пот течёт по спине, когда воздух плотный как кисель, когда хочется сбросить всю одежду и нырнуть в холодный пруд.

И эти два сезона встречаются прямо посередине. Не постепенно, не через весну и осень. Резко. Как будто кто-то взял гигантский нож и разрезал мир на две половины, и они никак не могут договориться.

Вот так выглядит цитадель зеркальных душ — столица империи двуликой луны.

Я живу здесь сорок лет. Родилась в южном квартале, выросла на севере, теперь моя лавка стоит точно посередине, на линии разлома. И каждое утро, открывая ставни, я не знаю точно, какого цвета будет сегодня небо.

Потому что небо здесь не голубое. Оно не бывает одного цвета.

С севера небо серебряное — как если бы кто-то растёр в порошок лунный камень, смешал с молоком и разлил по воздуху. Когда смотришь на него, глаза не устают. Наоборот. Хочется смотреть ещё, ещё, ещё, пока не забудешь обо всём остальном. Это небо успокаивает. Как тёплое одеяло. Как голос матери, напевающей колыбельную. Как доверие, что завтра будет так же хорошо, как сегодня.

С юга небо багровое — как если бы закат застыл и больше не уходит. Цвет спелой вишни. Цвет вина в хрустальном бокале, когда смотришь на свечу сквозь него. Цвет губ после страстного поцелуя. Когда смотришь на это небо, сердце начинает биться быстрее. Хочется чего-то. Не знаешь чего, но хочется сильно. Это небо будоражит. Как первый глоток крепкого вина. Как запах духов незнакомки. Как азарт, когда ставишь на кон последние деньги.

А посередине, прямо над моей лавкой, небо невозможное.

Серебряный цвет встречается с багровым, и вместо того, чтобы смешаться в розовый (как смешиваются краски), они создают новые цвета. Те, для которых нет названий. Представь цвет, который одновременно холодный и горячий. Который успокаивает и возбуждает. Который ты видишь впервые в жизни, хотя живёшь здесь сорок лет.

Каждый день цвета разные. Потому что небо зависит от двух лун.

II. Луны, которые ненавидят друг друга

Ночью на небе висят две луны. Всегда обе. Они никогда не заходят одновременно.

Серебряная мать — большая, круглая, похожая на жемчужину размером с блюдце. Когда она светит, всё становится как будто... мягче. Края предметов размываются. Тени почти исчезают. Свет обволакивает, просачивается в каждую щель, как молоко, пролитое на стол.

Если выйдешь ночью под серебряную мать, почувствуешь странное. Захочется отдать что-то. Поделиться. Подойдёшь к нищему и вывернешь карманы. Увидишь бездомную собаку и принесёшь ей всю еду из дома. Это не благородство. Это принуждение. Луна давит на тебя, как невидимая рука на затылке, заставляя склонить голову, отдать, поделиться, опустошить себя.

Люди, рождённые под серебряной матерью — а это все Ловцы — спокойные. Тихие. Они говорят негромко, как будто боятся разбудить спящего ребёнка. Носят светлое: белое, серебристое, бледно-голубое. Их дома похожи на больницы — чистые, стерильные, пустые. Потому что вещи копятся только у тех, кто берёт. А Ловцы отдают.

Багровая пожирательница — меньше, но ярче. Она не висит на небе — она пульсирует. То ярче, то тусклее, то ярче снова. Как сердце. Как дыхание. Как пламя свечи на ветру.

Её свет не обволакивает. Он режет. Острые тени. Чёткие контуры. Каждый предмет выглядит более реальным, более здесь, как будто нарисован жирным маркером.

Выйдешь под багровую пожирательницу — и почувствуешь голод. Не в желудке. В душе. Захочется взять что-то. Присвоить. Увидишь красивый камень на дороге — спрячешь в карман. Пройдёшь мимо чужого сада — сорвёшь яблоко. Не потому что злой. Потому что луна требует. Она давит на грудь, как невидимый груз, шепчет: бери, бери, всё должно быть твоим.

Люди, рождённые под багровой пожирательницей — все Сосуды — другие. Громкие. Яркие. Они кричат, когда радуются, и кричат, когда злятся. Носят красное: алое, бордовое, цвета вина и крови. Их дома переполнены вещами — безделушками, трофеями, хламом. Потому что Сосуды берут.

И две луны ненавидят друг друга.

Не метафорически. Буквально.

Если встанешь ночью точно посередине между их влияниями и посмотришь сначала на одну, потом на другую, увидишь: они не просто висят на небе. Они тянут. Как два магнита с одинаковыми полюсами, которые отталкиваются. Воздух между ними дрожит. Искривляется. Как мираж в пустыне.

Иногда, раз в несколько лет, луны подходят слишком близко друг к другу. И тогда начинается лунная буря.

Небо раскалывается. Серебряный свет и багровый сталкиваются, создавая молнии, но не обычные — цветные. Фиолетовые. Зелёные. Золотые. Они бьют в землю, и там, куда попадают, земля начинает... странно себя вести. Камни левитируют. Вода течёт вверх. Мёртвые цветы расцветают снова, но их лепестки из стекла.

Во время лунных бурь все сидят дома. Закрывают окна. Не смотрят на небо. Потому что если посмотришь, буря войдёт в тебя. Через глаза. Прямо в мозг. И ты начнёшь видеть слишком много. Все возможные версии себя одновременно. Себя под серебряной матерью — тихого, мягкого, истощённого от отдавания. Себя под багровой пожирательницей — громкого, яркого, раздувшегося от жадности.

Большинство сходят с ума. Мозг не может вместить столько версий одного человека.

III. Как родились луны из разбитого бога