Гайдзин при дворе сёгуна

Глава 1. Полигон

Последнее, что я помню до смерти — запах горелой резины и мысль о том, что термитная смесь в третьем контейнере ведёт себя нештатно.

Я даже успела записать это в блокнот.

Потом — вспышка. Белая, абсолютная, без единого оттенка. Не больно — просто вспышка, и всё.

Анастасия Орлова, военный инженер-испытатель, двадцать восемь лет. Умерла в среду в 11:47 на полигоне в Подмосковье. В блокноте осталась незаконченная фраза: контейнер три — нештатное поведение при—

Дальше — ничего.

Потом — деревянный пол под щекой.

Я лежала и не понимала зачем. На полигоне бетон. И линолеум в раздевалке. Деревянного пола там нет нигде.

Запах был неправильный. Не горелая резина — что-то деревянное, смолистое, с примесью благовоний. Ещё — ткань. Много ткани, прямо на коже.

Я попробовала встать.

Тело поднялось — но не совсем моё.

Я имею в виду: оно слушалось, всё работало, но пропорции были другие. Руки тоньше. Ниже центр тяжести. Волосы — длинные, я почувствовала их весом — упали вперёд, когда я наклонила голову.

У меня короткая стрижка. Была.

Я сидела на деревянном полу, в каком-то балахоне из тяжёлого шёлка, с длинными волосами, и методично проверяла гипотезы.

Гипотеза первая: я жива и это галлюцинация от контузии. Проверка — ущипнула себя за запястье. Больно. Запястье чужое, узкое, с бледной кожей. Гипотеза не подтверждается в части «это моё тело».

Гипотеза вторая: я мертва и это загробная жизнь. Загробная жизнь — деревянный пол и шёлк. Возможно. Но слишком конкретно для метафизики.

Гипотеза третья: что-то пошло очень, очень нештатно.

Я встала окончательно и огляделась.

Комната небольшая, низкая. Раздвижные стены — бумага на деревянной решётке, сёдзи, всплыло откуда-то слово. Циновки на полу. Лакированный столик с чашкой и чем-то, похожим на письменные принадлежности. За бумажной стеной — движение, голоса. Японский язык. Я его не знаю.

Я его не знаю — и при этом понимаю.

Это было неприятное ощущение. Как читать текст на чужом языке и вдруг обнаружить, что понимаешь каждое слово — но не помнишь, когда успела выучить.

Голоса за стеной говорили о том, что Аоки-сан пришла в себя и нужно доложить.

Аоки-сан. Очевидно, это я.

Я подошла к столику. На лакированной поверхности стояло маленькое бронзовое зеркало — круглое, размером с ладонь. Я взяла его.

На меня смотрела незнакомая девушка.

Молодая — лет двадцати, не больше. Правильные черты, очень светлая кожа, тёмные волосы заколоты, но растрепались. Глаза — карие, сейчас растерянные.

Красивая. Объективно. Я отметила это как факт, без особых эмоций — мне всегда было не очень до красоты, своей или чужой.

Это была не я.

Я поставила зеркало обратно. Постояла секунду.

Потом подумала: ладно. Данные собраны. Ситуация нештатная — это очевидно. Паника не поможет — это тоже очевидно. Дальше нужна информация.

Профессиональная деформация. Инженеры не паникуют. Инженеры составляют список задач.

Задача первая: понять где я. Задача вторая: понять кто я — в смысле, кем меня считают окружающие. Задача третья: не выдать себя раньше времени.

Стена сдвинулась.

Женщина лет пятидесяти — в тёмном кимоно, волосы убраны безупречно, лицо непроницаемое. Она смотрела на меня так, как смотрят на предмет, который сломался и теперь нужно решить — чинить или выбрасывать.

— Аоки-сан, — произнесла она. — Вы очнулись.

Не вопрос. Констатация.

— Да, — сказала я.

Голос был чужой. Выше моего, мягче. Я привыкну.

Женщина прошла в комнату — движения точные, ничего лишнего. Остановилась в двух шагах. Осмотрела меня с ног до головы.

— Вы падали с дороги и ударились головой. Лекарь сказал — ничего серьёзного. — Пауза. — Как вы себя чувствуете?

— Голова болит, — сказала я.

Это была правда, я только сейчас заметила — тупая боль в затылке, фоновая.

Женщина кивнула.

— Вам нужно привести себя в порядок. Сёгун принимает заложников сегодня на закате.

Сёгун.

Я обработала эту информацию быстро. Заложники. Значит, я — заложница. Значит, система санкин-котай, заложники при дворе сёгуна как гарантия лояльности даймё. Значит — Япония, феодальная, эпоха Эдо. Год примерно середина семнадцатого века.

Это я знала. Не из личного опыта — из учебников истории, которые читала когда готовила кандидатскую по истории военных технологий. Три главы про японскую военную систему, одна из которых — про сёгунат Токугава.

Япония семнадцатого века. Деревянные замки. Катаны. Огнестрельное оружие при дворе почти не в ходу — сёгунат держит его под жёстким контролем. Страна только что закрылась от внешнего мира.

И я — военный инженер с дипломом физтеха.

Вселенная явно чувствует юмор.

— Хорошо, — сказала я. — Помогите мне одеться.

Женщина чуть изменилась в лице — едва заметно, но я поймала. Что-то не то. Либо «помогите одеться» — неправильная формулировка для этого времени и места, либо настоящая Аоки никогда так не говорила.

Взяла на заметку. Меньше слов.

Одевание заняло двадцать минут.

Кимоно — это не балахон, как я думала поначалу. Это система. Несколько слоёв, каждый поверх предыдущего, завязки, пояс-оби который женщина затягивала методично и туго. К концу я дышала примерно на треть привычной мощности. Ещё — таби, белые носки с разделённым большим пальцем, и деревянные сандалии.

Я стояла и анализировала.

Плюсы: руки свободны, видимость хорошая, ничего не стесняет движения рук и головы. Минусы: бежать в этом невозможно, ширина шага ограничена, равновесие непривычное из-за сандалий.

Ходить в кимоно нужно иначе — мелкими шагами, с особым наклоном. Мышечная память тела подсказывала как, но я едва за ней успевала.

— Мицуко-сан, — сказала я, потому что имя женщины всплыло из памяти тела — не из моей памяти, из чужой. Фрагмент, как кусочек пазла. — Расскажите мне про аудиенцию. Что я должна делать.