Галерея звёздной пыли

края, где небеса беззвездны.

    я буду любить тебя до своей могилы. пусть все считают меня сумасшедшим чудаком, обходят стороной, но я не устану приходить к тебе, моя Элизабет. я продолжу заучивать наизусть этого треклятого Китса, стихи которого ты любила больше всех. я познакомлю тебя и с другими авторами, к чьей поэзии ты так и не успела приблизиться. храня твой блокнот как зеницу ока, я запомнил каждый его миллиметр. каждую крупную букву с красивыми изгибами. каждую строчку из ряда сплетённых слов. каждую страницу, пропитанную блёклыми чернилами.

     «14 сентября. 1877 год.
     я безмерно счастлива. до сих пор не могу поверить, что мы поступили в Академию искусств Дж.Ф.Рéйгана в Аннемдáте. как бы тяжело мне ни было осознавать, что я далеко от дома, я счастлива, что ты, Рай, со мной. понимаю, что твоя тяга к литературе равна уровню плинтуса. ты поступил в Академию, только чтобы быть рядом. поступил ради меня. сейчас, повернув голову, я вижу тебя. сидишь на скамье с закрытыми глазами, засунув руки в карманы куртки. знаю, не спишь — слушаешь шум волн. 

     на моём лице появляется улыбка. просто от того, что ты рядом. я не хочу отводить взгляд, всё смотрю на тебя. тёмно-русые волосы всклочены ветром. веки спокойно сжаты. слишком правильные брови слегка сдвинуты, а шрам над правой почти исчез... тогда ты влез в драку из-за меня... господи, какая же я дура. просто отложу блокнот, прилягу на твоё плечо и также закрою свои взмокшие глаза. ты повторял мне «не плачь, солнце», и мне сразу становилось тепло где-то глубоко в душе, под рёбрами, где так сильно всё сжимается и резко отпускает. мне просто надо знать, что ты рядом. так мне легче дышать. ты рядом»

     «25 октября. 1877 год.
     тяжело дыша, я пыталась успокоиться. ты должен был прийти. не понимаю, как я могла согласиться прогулять пару по истории античного искусства. ты меня уговорил. я натянула рукава своего жакета ниже кистей рук. было холодно. без тебя. ветер завивал мои каштановые пряди, недостающие до плеч. я ждала тебя. рассматривала резные арки цвета топлённого молока, широкие деревянные двери. серую брусчатку под ногами. уже представляю твой взгляд с укором за то, что в такой холод надела обычные туфли на шнурках. я стояла на нашей пустующей набережной. вспомнилось, как-то раз ты сказал: «вроде заметки пишешь, а по ощущениям целую книгу. писательница Элизабет Хэльсен! звучит!» — в тот момент ты выдал до смеха глупую улыбку, но я понимала: ты говорил чистую правду.

     знакомый голос развеял воспоминания коротким «Лиз?» и я обернулась. ты выглядел расстроенный, смотря мне в глаза: «прости, что заставил ждать... все цветы раскупили, гады...» — протянул мне помятые три цветка. такие красивые. такие милые. взяв их, я молча обвила тебя руками, уткнувшись лицом в меховой воротник твоей коричневой кожаной куртки. мои прерывистые вздохи оттеняли песню прибоя.

     ты чуть отстранился, заглянув в мои глаза, вновь заплаканные без причины, и у меня будто сердце замерло на эти несколько мгновений. твои губы уже нежно касались моих. так тепло. ты рядом. не отпускай меня. мы так и стояли вдвоём, целуясь под ветер и шёпот моря»

     бесчисленное множество воспоминаний. Элизабет, твой голос выжженными словами сохранился на сердце: «я хочу запомнить каждый момент, проведённый с тобой. слышишь, каждый». я до сих пор не забыл твою привычку никогда не писать новые предложения с заглавной буквы — тебя не пугали даже замечания преподавателей; не забыл тишину библиотеки, и то, как мы бродили в темноте между шкафами.

     «27 октября. 1877 год.
     мне снова будто цепями стянули все рёбра. я не хочу говорить тебе об этом, Райан Хорнетт, не хочу, чтобы ты знал, что мне плохо. но ты сам всё прекрасно видишь и понимаешь. твой грустный и серьёзный взгляд карих глаз. не карих, с отливом тёплого золота и сосновой древесины. я смотрю тебе в лицо, и уже в который раз замечаю твою почти незаметную особенность — радужка левого глаза светлее, чем правого.

     всё будет хорошо, не так ли? черт, неужели я верю в это... забудь об этом. живи каждым моментом. их может быть миллионы, а оборвуться все в один единственный миг. я стараюсь, правда. но ты всё равно помни меня»

      не хотел, чтобы ты видела страх в моих глазах. за тебя.

     «я люблю тебя, Элизабет». боясь, что ты так и не услышишь этой заветной фразы, я говорил тебе её сотни раз.

     капли ледяного дождя хлестают по мокрой земле, кронам деревьев, осыпают белые лепестки с цветущих кустов. солнце скоро зайдёт за горизонт, скроется извиду. я стою рядом с тобой, и плевать, что уже промок до нитки. продрог. в прошлый раз я читал тебе Бодлера:

        к тебе, к тебе одной взываю я из бездны,
        в которую душа низринута моя...
        вокруг меня — тоски свинцовые края,
        безжизненна земля и небеса беззвездны.

     тогда я долго молчал, после того, как проговорил эти слова, и что-то в них мне показалось до боли знакомым и близким. я нашёл этот стих в твоём любимом сборнике, четыре строки были помечены квадратной скобкой и подписаны карандашом на полях: «Р.Х.». ты как будто чувствовала. всё.

     бесстрастная вода продолжала литься с затуманенного неба. челюсть сводило то ли от холода и мороси, то ли от непонятного чувства печали, но я продолжил тебе рассказывать заученные до рефлекторного итога слова:

        can death be sleep, when life is but a dream,
        and scenes of bliss pass as a phantom by?
        the transient pleasures as a vision seem, ¹

     хриплый, дрожащий, и почти не слышный голос казался чужим, не моим. я понимал, чем тебе так нравилась поэзия Джона Китса — эмоциями, глубиной, смыслом сказанного, его невероятной способностью описывать мир таким, каким он его видел, умением преподносить прекрасное, возвышенное так цепляющее каждым словом. почему я не понял этого раньше? не понял тебя.

     голос дрожал всё сильнее, зубы уже стучали от холода, я запнулся — почему? не мог договорить четвертую строку «and yet we think the greatest pain's to die»². ты молчала, знал, что не ответишь. и вновь вспомнил твою запись: