Галстук и ромашка

Повествование 11

Мирослава проснулась под запах кофе и свежего хлеба. В комнате было ещё темно, но из кухни пробивался тёплый свет, рисуя полосы на полу. Она потянулась, ожидая услышать трели телефона, но вместо этого услышала приглушённый звон посуды и голос Оскара — он напевал что—то, будто пытаясь не разбудить её, но и не скрывая своего присутствия.

Она встала, накинув его свитер, который пах им — кожей, дождём и чем—то сладким. На кухне Оскар стоял у плиты, его волосы были взъерошены, а на щеке — след от подушки. Перед ним дымилась сковорода с яичницей, рядом лежал тост с авокадо и помидорами.

— Я не знал, что ты любишь авокадо, — сказал он, не оборачиваясь. — Но решил рискнуть.

Мирослава подошла ближе, обняла его сзади, прижавшись щекой к спине. Её пальцы скользнули под футболку, касаясь теплой кожи.

— Ты не должен был делать завтрак, — прошептала она. — После всего, что происходит…

Он повернулся, его руки легли на её талию, притягивая ближе. Его губы коснулись её лба, но задержались дольше, чем обычно.

— Я должен был сделать это раньше, — ответил он. — Ты заслуживаешь утра без тревоги. Хотя бы одно.

Она улыбнулась, но в глазах мелькнула грусть.

— Дмитрий уже звонил. СМИ требуют ответа.

Оскар вздохнул, но не отпустил её. Его палец скользнул к её подбородку, заставляя посмотреть в глаза.

— Мы справимся. Вместе. Но Дмитрий меня бесит.

— Он много кого бесит, — усмехнулась девушка.

Ребята решили прогуляться, но не заметили как спустя час прогулки, погода решила смениться.

Дождь шел мелкой моросью, стекая по окнам такси. Мирослава сидела рядом с Оскаром, его рука лежала на её колене, пальцы медленно вращали кольцо, которое она носила на цепочке — не обручальное, не помолвочное, но символ чего—то большего.

— Что ты напишешь Дмитрию? — спросила она, глядя на его лицо в отражении стекла.

— Правду, — ответил он. — Но не так, как он ждёт.

Она накрыла его руку своей, поглаживая костяшки.

— А если это разрушит всё?

— Тогда пусть разрушится, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание щекотало её ухо: — Но сначала я поцелую тебя так, чтобы мир запомнил нас.

Его губы коснулись её шеи, оставляя тёплый след. Она прижала его к себе, не заботясь о водителе, о камерах, о будущих заголовках. В этот момент существовали только они — его руки на её спине, её пальцы в его волосах, и дыхание, смешанное с паром от чашки кофе, которую он всё ещё держал.

— Я вызову нам такси, главное, чтобы мы не промокли насквозь.

— Хорошо.

— Люблю тебя, моя Мирабель.

— И я тебя.

Когда такси остановилось, Оскар вышел первым, протянув ей руку. Дождь усилился, но он снял куртку и набросил её на её плечи.

— Ты промокнешь, — улыбнулась она.

— Зато ты останешься сухой, — ответил он, его пальцы скользнули к её ладони. — И это того стоит.

Дмитрий ждал их у дверей, его лицо было каменным. Внутри — команда издательства, юристы, и стол, заваленный документами.

— Вы опоздали, — бросил он, не здороваясь.

— Мы пришли, — ответила Мирослава, садясь за стол. Оскар устроился рядом, его колено касалось её, как напоминание, что он здесь.

Дмитрий открыл папку, но Оскар остановил его, положив руку на документы.

— Мы не будем отрицать, — сказал он. — Но и не позволим превратить Мирославу в миф.

— Ты сошёл с ума? — Дмитрий сжал челюсти. — Это скандал. Судебный иск. Вы потеряете всё.

Мирослава взяла ручку — ту самую, с гравировкой — и начала писать на полях документа:

«Героиня — не женщина, а свет. Мирослава — не муза. Она — начало. И если мир не примет это, то не примет и правду».

Оскар наблюдал за ней, его палец скользнул по её запястью, оставляя едва ощутимый след.

— Мы не просим мир принимать нас, — добавил он. — Мы просим его видеть.

Дмитрий замялся, его взгляд переходил с Мирославы на Оскара, словно пытаясь найти трещину в их единстве. Но её не было.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но пусть это будет ваш выбор.

Вечером они поднялись на крышу издательства. Ветер шевелил бумаги на столе, где лежало их заявление. Оскар держал в руках ручку, которую Мирослава вернула ему.

— Ты уверена? — спросил он, протягивая ей ручку.

Она взяла её, но вместо того, чтобы писать, прижала к его губам.

— Я пишу наш финал, — прошептала она. — Но он ещё не окончен.

Он улыбнулся, но в его глазах мелькнула боль.

— Ты — моя ручка. Хрупкая, но сильная.

— А ты — мой галстук, — ответила она, расстегивая его рубашку. — Защита, которую я научилась обходить.

Их губы встретились, неспешно, будто время остановилось. Вдали, за городскими огнями, начинался новый день — с новыми заголовками, новыми испытаниями. Но здесь, на крыше, были только они: её пальцы на его коже, его дыхание на её шее, и обещание, написанное не в романе, а в их жизни.