Галстук и ромашка

Повествование 12

Мирослава вошла в гримёрную, чувствуя, как телефон в кармане вибрирует. На экране — сообщение от Оскара:

Oskar_Lanskoy: «Дмитрий хочет, чтобы мы дали прямое интервью. Они хотят лицо. Голос. Доказательства, что мы не просто текст».

Она закрыла глаза. «Это несправедливо. Мы договорились не прятаться, но и не выставлять себя на показ…»

Oskar_Lanskoy: «Прости дорогая, но я вымотан, так что не особо понимаю всего.»

Через час стилист укладывал её волосы в аккуратный пучок — тот самый, с которого всё началось. Мирослава смотрела на своё отражение, пока мэйкап—художник наносил тени:

— Это не моё, — прошептала она. — Я не хочу быть её копией.

— Это часть образа, — ответила стилистка, прикрепляя к её пиджаку ромашку. — Символ чистоты в хаосе.

Когда она вышла, Оскар ждал в коридоре. Его костюм был строгим, но в руках он держал помятую книгу Ницше. Увидев ромашку у неё на груди, он улыбнулся — впервые за день.

— Ты… — начал он, но замялся. — Ты выглядишь как человек, который стал моей правдой.

Камеры включились. Ведущая, улыбающаяся слишком широко, начала с вопроса:

— Оскар, ваша героиня поразила читателей. Многие утверждают, что она — не просто вымысел. Это правда?

Оскар сидел, сжав края стола. Его взгляд метнулся к Мирославе, которая держала ромашку в руках.

— Моя героиня — идея. Но идеи рождаются из плоти.

— А вы, Мирослава? — Ведущая перевела взгляд. — Говорят, вы были его муза. Это так?

Мирослава почувствовала, как студийный свет давит на кожу. Её ладони вспотели, но голос оставался ровным:

— Я была его редактором. Но если вы спрашиваете, вдохновила ли я его — да. Я не скрываю этого.

— Значит, вы вместе? — Ведущая улыбнулась, как охотник, поймавший добычу.

— Мы не пара, — ответила она, прежде чем Оскар успел вмешаться. — Мы — писатель и редактор. Но если вы спрашиваете, есть ли между нами… — она замялась, — что—то, что нельзя объяснить словами… то да. Это наше.

— То есть Мирослава свободна? – спросила ведущая.

— Нет! Она – мое все, — честно ответил Оскар, поцеловав Мирославу на глазах у всех.

После поцелуя, люди не отошли от шока, как Мирослава сказала:

— Мне плевать, кто что говорит. Но да, мы пара. И делайте что хотите, с этой информацией.

Камеры замерли. Ведущая потеряла улыбку.

Когда они вышли из студии, туман скрывал улицы, как будто город тоже не хотел быть увиденным. Оскар и Мирослава оказались на набережной, где вода отражала фонари, мерцая, как старые воспоминания.

— Ты с ума сошла? — спросил он, останавливаясь у моста. — Ты не должна была говорить это.

— Почему? — Она не отводила взгляд. — Это правда.

— Правда, которую они превратят в оружие, — ответил он, его пальцы коснулись её запястья. — Теперь они будут писать, что ты использовала меня или соблазнила.

Мирослава провела ладонью по его книге, которую он всё ещё держал в руках. На полях карандашом было написано: «Ромашка — не символ чистоты, а обещание. В хаосе мы нашли друг друга».

— А разве это не так? — прошептала она. — Мы же договорились, что не будем скрываться.

— Я не хотел, чтобы ты стала частью моего кошмара, — его голос был хриплым. — Ты — не миф, а свет.

Он протянул ей ромашку, которую сорвал с её пиджака. Лепестки были смяты, но цветок всё ещё держался.

— Возьми, — прошептал он. — Пусть это будет наш знак. Знак того, что мы вместе.

— А если они решат, что я — манипулятор? — спросила она, принимая цветок.

— Тогда пусть знают, — ответил он, его палец скользнул по её ключице, — что ты — не инструмент, а начало.

Мать Мирославы стояла у окна, слушая запись радиоинтервью дочери. Её руки дрожали, когда она услышала голос Мирославы:

— Я не скрываю этого. Да, я вдохновила его.

Женщина вспомнила, как двадцать лет назад бросила карьеру ради мужа, который считал её «слишком амбициозной». Она видела в Мирославе отражение собственной юности — ту, которую пришлось загнать внутрь.

— Слава, ты не должна повторять мои ошибки, — прошептала она, глядя на фотографию дочери в рамке. — Но и не скрывайся за ролью „героини“. Ты — человек. И твоя правда важнее их мнения.

Когда телефон зазвонил (это была Мирослава), мать ответила:

— Ты в порядке?

— Да, мам. Все хорошо.

— Что они пишут о вас? Какой ещё роман?

Мирослава замялась, и мать услышала в фоне голос Оскара.

— Это не роман, — сказала дочь. — Это наша с ним жизнь и реальность.

Мать улыбнулась, вспомнив, как в молодости она сама скрывала чувства к студенту—поэту, которого отец отправил учиться за границу.

— Покажи им, что ты — человек, — прошептала она в трубку. — Покажи, что ты — его свет. И не дай боже, про вас ещё раз пустят слухи.