Гамаюн - птица сиреневых небес

ГЛАВА 17. Михаил. Лестница в прошлое

Михаил совсем запыхался, пока поднялся на пятый этаж Таниного дома. Здание сталинской постройки было всем хорошо: высокие потолки, широкие коридоры, просторные кухни и высокие окна, но такая роскошь, как второй лифт в подъезде, там предусмотрена не была. Сейчас шахта лифта на первом этаже была огорожена щитами, и оттуда доносились голоса рабочих, которые разбирали последствия неожиданной катастрофы, унесшей жизни двоих людей. Было понятно, что как минимум на полгода жильцы были лишены привычного удобства, и вне зависимости от комплекции, здоровья и степени нагруженности продуктами, взбираться им придется вверх на своих двоих.

«Знатная зарядочка! - думал Михаил, останавливаясь на каждом этаже и утирая пот. - Совсем утратил форму. И ведь каждый год уговариваю себя: надо заняться собой, надо ходить в спортзал, но где там… То одно, то другое… А там и жизнь закончится».

Он вдруг вспомнил, как легко бегал по ступеням в молодости. Боже, кажется, что это было лишь вчера! Вчера или в далеком-далеком прошлом? Прошлом, провороненном хмельными июнями, оплаканном июльскими ливнями, отпетом хриплыми голосами осенних ветров и навсегда похороненном стылыми зимними рассветами. Да, пусть так, но все же, все же… оно ведь было?..

…Солнце, заливающее сочно-зеленую бухту, немилосердно жжет плечи. Неужели за сутки сгорел? – морщится Миха. Жилые корпуса «Буревестника», пансионата для студентов и преподавателей университета, раскинулись высоко на горе. Корпуса преподавателей в два раза ближе к морю и пляжу, чем студенческие корпуса. Но никому и в голову не приходит обижаться на такую несправедливость. «Буревестник» в Вишневке! Попасть сюда мечтает каждый студент, но удается далеко не всем. Мише и его однокурснику Ленчику повезло.

Единственный минус пансионата – его легендарная лестница, испокон веков служащая прекрасным тренажером для ног десятков поколений преподавательского и студенческого состава. В лестнице целых 204 ступеньки, даже не так – не ступеньки, а ступенищи! Высокие, каменные! Лестница уходит далеко вверх и время от времени заворачивает, снисходительно даруя для отдыха уютные терраски, на которых можно остановиться, перевести дыхание и полюбоваться темно-синим, масляно блестящим на солнце морем и обрамленной высокими горами бухтой. Июньское солнце палит нещадно, и тень от глянцевых листьев южных деревьев и лиан манит блаженством прохлады. Но с лестницы на пересушенную землю лучше не сходить: обколешься колючками, поцарапаешься сухими ветками. Нет, дорога к дому, то есть своему корпусу, одна: вверх и вверх по лестнице.

- Девчонки, постойте!

Миха с Ленчиком пытаются догнать Марину и ее подругу Ольгу, легко бегущих по ступенькам. Ребята приехали только пару дней назад и еще не привыкли к многоразовым подъемам и спускам, тогда как девчонки здесь уже больше недели и скачут по лестнице с проворством горных коз.

- Давайте, ребята! На обед опоздаем!

Марина останавливается на площадке и смотрит с прищуром сверху вниз на еле ползущих Миху и Ленчика. Ветер обнимает ее, прижимает легкий белый сарафан к животу и бедрам, отчетливо вырисовывая высокую грудь с влажными пятнами из-за неснятого мокрого купальника. Марина прижимает рукой подол, который готов в любой момент взлететь под порывом ветра и чрезмерно заголить аппетитно загорелые ноги. Миха с трудом отрывает глаза от стройных ног девушки и переводит их на лицо Марины. Девушка вздевает милый носик, слегка подрумяненный загаром, и ее серые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, искрятся смехом. Для нее не является секретом впечатление, которое она производит на Миху.

- Девчонки, давайте хоть минуту передохнем! – отчаянно взывает Ленчик, но в ответ ему слышится только задорный смех подруг, которые едва дождавшись ребят, снова принимаются карабкаться вверх по лестнице.

- Миха! – бросает на друга измученный взгляд Ленчик, но Миха только подмигивает ему и устремляется вслед за Мариной. И снова вверх по ступенькам, несмотря на колотящееся сердце, несмотря на мокрую от пота спину – кажется, что и не купались три часа в море, - сквозь зеленое буйство кавказской растительности. Как можно отказаться от этого: идти, погружаясь в сладкую усталость, бороться с искушением поймать рукой и погладить изящные лодыжки в легких босоножках, видеть перед собой танцующую фигурку с мокрыми извивами волос, которые оставляют на белой ткани и на серых камнях сорвавшиеся темные капли. Идти, без стеснения окидывая взглядом упругие формы, иногда ловить насмешливый, но все понимающий взгляд девушки, все вверх и вверх, в звенящий от цикад воздух, среди ароматов цветущих магнолий, как будто поднимаясь вслед за мечтой, вслед за счастьем к хрустальным неведомым вершинам гор…

Михаил досадливо морщится. То вчера давно отзвенело и затихло. Оно давно растеклось по ладоням и врезалось канавками навек неизменных линий жизни, судьбы и любви. Эти тонкие канавки, выйдя из одной точки между большим и указательным пальцем, бесповоротно разбежались в разные стороны, как радиальные линии метро. И нет той силы, которая снова могла бы заставить их пересечься в какой-то немыслимой и нереальной точке пространства.

Мужчина наконец достигает пятого этажа и останавливается перед знакомой дверью. Когда он был тут в последний раз? Да лет пять назад, кажется. В последние годы в тех редкими случаях, когда ему надо было встретиться с Сергеем не по работе, они предпочитали встречаться на нейтральной территории, например, в ресторане. Сергей не звал Михаила домой. Нехотя упоминал какие-то семейные неполадки, в чем-то извинялся, отводил глаза. Михаил не вникал и не настаивал. Жизнь неумолимо разводила и их тоже, переводя дружеские отношения в деловые. А вот сегодня попросил. Надо же! Значит, действительно беспокоится о дочери.

Михаил нажимает звонок и внимательно прислушивается. За дверью тишина. Нет дома? Зря приехал? Он морщится. Потратить час времени на пустое катание по пробкам – это неслыханная роскошь для занятого человека. Михаил снова звонит и снова прислушивается. Но разве что услышишь? По лестнице снуют люди, из шахты лифта слышатся голоса и звуки инструментов. Михаил едва удерживает себя от детского искушения приложить ухо к двери. Глупо, как глупо!