Гамаюн - птица сиреневых небес

ГЛАВА 33. Ксандра. Я вылетаю из гнезда

Я стояла на улице, и пронизывающий ветер продувал насквозь мою тоненькую куртенку. Дождь, к счастью, прекратился, но серые обрывки облаков, переплетенные с ветром, неслись по небу, грозя снова обрушить ненастье на хмуро насупившиеся крыши домов.

- Ксюша, стой!

От подъезда бежала сестра. Она поскользнулась на грязи и, едва чудом не упав, кинулась ко мне.

- Ксюша, не уходи!

Сестра намертво зажала меня в объятьях, и ее заплаканные глаза молили сильнее слов.

- Ксюша, пожалуйста! Не уезжай! Как же я без тебя буду?

Эти слова резали по и так кровоточащей ране, полосуя меня новыми приступами боли.

- Нинок! – шептала я сестренке, прижимая к груди ее тоненькую фигурку. - Прости! Но я не могу остаться.

- Ксюша! Не уезжа-а-ай!

Я смотрела на хмурое небо, на взлохмаченную макушку сестры и страдала. Две черные злобные собаки грызли мое сердце. Одна собака была моей совестью. Но еще больнее в сердце вгрызалась другая, с пеной на острых клыках и с остекленевшими глазами, в которых читалось безумие и ярость. Этой собакой была моя обида на мать.

Бабушка умерла пару лет назад. Я помню, как ее уносили из дома, такую жалкую и сморщенную от боли. Ее глаза как будто извинялись передо мной. За то, что она болеет, за то, что ей нужна медицинская помощь, за то, что она претендует на хотя бы малую толику внимания к себе.

- Бабушка, все будет хорошо! Ты обязательно поправишься, - как заведенная повторяла я, и бабушка кивала, соглашаясь.

- Конечно, Ксюшенька. Ты не беспокойся, деточка. Ниночку покорми. Там в холодильнике суп стоит. Я гречку сварить не успела. Ты сможешь сама?

- Ба, ну ты что. Я все сделаю.

Я накрыла ее руку своей. Какие тонкие, искривленные артритом пальцы! И сама такая хрупкая, с выпирающими ребрами на сгорбленной спине. Последние несколько лет бабушка сильно жаловалась на боли, пила пригоршнями обезболивающие таблетки, и это страшно изнашивало ее сердце и весь организм. Ей было больно что-то делать руками, но она подвязывала резинкой мизинец к безымянному пальцу, чтобы он не оттопыривался, и все копошилась и копошилась на кухне: убиралась, готовила, ходила в магазин.

Я вот думаю, а почему она выбрала для своей жизни дом матери, а не уехала жить к тете Ане или к дяде Косте в деревню? Ведь наверняка там ей было бы сытнее и удобнее? Может, мать была любимицей, потому что была младшей? Или бабушка выбрала мать потому, что хотела ей помочь? Помочь, видя ее взбалмошный и истеричный характер, не веря в то, что семейная жизнь сложится у нее хорошо? А может быть, также желая защитить от нее меня с Ниной? К тому же понимая, что даже малюсенькая пенсия будет для матери сильным подспорьем? Боюсь, что мне мучиться этими вопросами до конца жизни, и ответ я не услышу никогда, ни от кого.

Бабушка умерла через несколько дней в больнице, и мать отпросилась с работы, чтобы устроить похороны.

- Неужели обязательно затевать все с таким размахом? – недовольно спрашивала ее я. - Ну что за купечество?

- Это моя мать, - холодно отвечала родительница, с брезгливым недоумением глядя на меня. - И похороны должны быть на уровне.

На уровне чего? На уровне членов правительства? Или палаты лордов? А хоронить тогда только у Кремлевской стены?

Я не смогла отговорить мать от неуместного расточительства. Она приняла часть денег от родственников, которые по-любому хотели участвовать в похоронах и поминках, и отдалась угару транжирства. Позже, повзрослев, я начала догадываться, что этим мать пыталась вымолить прощение у умершей. Но тогда я лишь молча бесилась, глядя, как мать пытается доказать чужим, незнакомым людям, которых видит первый и последний раз в жизни, что у нас тоже все «как у людей».

Ну конечно, как у людей. Только почему-то мать не захотела никому рассказать о том, что после этих пышных похорон нам пришлось целый месяц жрать одну перловку, а деньги на школьные завтраки для Нины занимали у соседки.

После смерти бабушки часть домашней работы легла на меня. Не такое уж мудрящее хозяйство у нас было, да и ходить мне особо некуда было из-за отсутствия друзей и денег, но все же дополнительные заботы стали для меня нелегким бременем. Однако я приняла это безропотно, видя какой усталой приходит мать с работы и желая ей помочь, хоть чуть-чуть разгрузив от готовки и уборки.

Наверное, я простила бы матери и ее спесь, и ее дурацкую гордость, которая позволяла морить своих детей голодом, но не позволяла принять деньги у родственников, не говоря уж о том, чтобы унизиться перед проклятым бывшим супругом, но не могла простить одного: ее постоянных истерик, когда, срываясь на визг, она брызгала слюной ненависти, обильно поливая нас с Нинкой.

Мы были виноваты во всем: в том, что она забеременела нами и что родила нас от «этого урода», что не были гениальными или даже способными, «не то, что дети тети Ани, которые и в музыкальную школу ходят, и рисуют, и поют». Нас ругали за то, что мы смеялись, когда мать усталая с работы пришла, и за то, что поздоровались с матерью с постным лицом, за то, что в магазине закончилась акция, а мы не купили масло по этой акции, и теперь оно стоит дороже, и за то, что транжирим деньги, покупая масло по акции. Одним словом, угодить ей было совершенно невозможно, и дом с завидной регулярностью сотрясался от безобразных истерик матери, в которых она, мне кажется, даже находила извращенное удовольствие, питаясь этим негативом, как вампир.

Весь последний год я подрабатывала после школы уборщицей. Тетя Аня договорилась с учителями школы, где учились ее дети, что я буду там убираться по вечерам, после уроков. Разумеется, я ни за какие деньги не согласилась бы убираться в родной школе, но школа тети Ани была далеко, и шанс рассекретиться был невелик. Я проскальзывала мимо охраны стыдливой тенью, быстро убиралась в нескольких классах и в потемках шла домой, зажав в руке потом и кровью заработанные купюры. Тетя Аня обещала хранить мой секрет в тайне и не рассказывать ничего матери. Деньги я собирала на будущее.